Рун выслушал монаха с рассеянной улыбкой, но ответил:

— Конечно, ты прав, брат. Я подожду. Тем паче, что один из них, уходя из обители, оставил здесь вот это.

Он наклонился, пошарил между стоявшими почти вплотную друг к другу топчанами и вытащил вместительную, хотя и легкую суму из неотбеленного полотна, с крепкими кожаными ремешками, чтобы пристегивать к поясу.

— Я нашел ее между топчанами, на которых спали те двое — Сиаран и Мэтью. Сумы у них были очень похожие, и, чья эта, я сказать не могу. Но ведь Сиаран всяко не собирается никогда сюда возвращаться. А вот Мэтью — как знать. Может быть, он, намеренно или случайно, оставил суму здесь как залог своего возвращения.

Кадфаэль задумчиво посмотрел на паренька, но отвечать на его вопрос не взялся, а вместо того серьезно сказал:

— Ты бы взял эту суму да и отдал на хранение отцу аббату. Он как раз послал меня за тобой, хочет с тобой поговорить.

— Поговорить? Со мной? — Рун смутился и снова превратился в простого сельского паренька. — Сам аббат?

— Ясное дело, он, а почему бы и нет? Перед Господом все равны.

Юноша замялся и нерешительно промямлил:

— Да ведь я там совсем заробею.

— Ничего подобного. Ты малый вовсе не робкий, да и бояться тебе нечего.

Некоторое время Рун сидел молча, вцепившись в одеяло, а потом поднял ясные, чистые, как льдинки, голубые глаза и, взглянув на Кадфаэля, промолвил:

— Ты прав, брат. Бояться мне нечего. Я пойду с тобой.

Он подхватил льняную суму, поднялся и легкой, упругой поступью направился к двери.

— Останься с нами, брат, — предложил Радульфус, когда Кадфаэль, представив ему своего подопечного, собрался уходить. — Думаю, наш юный гость будет этому рад.

Строгий, красноречивый взгляд аббата сказал Кадфаэлю и то, что он может пригодиться Радульфусу как свидетель.

— Рун тебя знает, а меня пока нет, — добавил аббат, — но мы с ним познакомимся и, думаю, поладим.

На столе перед Радульфусом лежала холщовая сума, которую ему передали с соответствующими объяснениями.

— Охотно, отец аббат, — ответил Кадфаэль и присел в уголке на табурет, чтобы без нужды не вступать в беседу и не мешать аббату и юноше, пристально, испытующе смотревшим друг на друга.

Из пышно зеленеющего сада сквозь узкие окна в покои аббата проникали пьянящие ароматы лета. Ясное и высокое голубое небо цветом напоминало глаза Руна, хотя ему не хватало их хрустальной чистоты. Лучезарный день чудес медленно клонился к вечеру.

— Сын мой, — мягко и доброжелательно заговорил аббат, — ты сподобился несказанной, великой милости. Небеса излили на тебя благодать. Я, как и все, присутствовал при этом и был свидетелем случившегося. Но мы видели лишь внешнюю сторону чуда. Я хотел бы знать, как ты пришел к этому, через какие испытания тебе довелось пройти. Я слышал, что ты долгие годы мучился постоянной, непроходящей болью, мирился с нею и не роптал. Что же творилось в твоей душе, когда ты приблизился к алтарю? Расскажи мне, что ты тогда чувствовал.

Рун сидел, скромно сложив руки на коленях. Лицо его выглядело одновременно и непринужденным, и отрешенным, взгляд, казалось, был устремлен куда-то вдаль. Он больше не робел и не смущался.

— Я очень переживал, — промолвил юноша, тщательно подбирая верные слова, — потому что моя сестра и тетушка Элис хотели для меня слишком многого, а я не считал себя достойным подобной милости. Я был готов просто помолиться у алтаря и уйти таким, каким пришел, не сетуя и не скорбя. Но тут я услышал ее зов.

— Ты хочешь сказать, что Святая Уинифред говорила с тобой, — мягко уточнил аббат.

— Она позвала меня к себе, — уверенно ответил Рун.

— Позвала? Но в каких словах?

— Слов не было, святой отец. Какая нужда ей в словах? Она позвала меня к себе, и я пришел. Она сказала мне, как бы сказала: вот ступеньки, здесь, здесь и здесь, — поднимись ко мне, ты ведь можешь, знаешь, что можешь. А я, я действительно почувствовал, что могу, и вот я пошел и поднялся. А потом она сказала: теперь преклони колени, ты сможешь. И я смог. Я делал все, что она повелевала, — промолвил Рун и, помолчав, добавил: — Так будет и впредь.

— Дитя, — промолвил аббат, взиравший на паренька с изумлением и невольным уважением, — я верю каждому твоему слову. Мне неведомо, каковы твои склонности и умения и на какой стезе намерен ты подвизаться, обретя здоровье. Знаю лишь, что ты не только крепок телом, но и чист духом. Желаю тебе определить свое истинное призвание, и да благословят небеса твой выбор. Если же сейчас, когда ты начинаешь новую жизнь, наша обитель может чем-то тебе помочь, проси — и, прежде чем ты уйдешь, мы сделаем для тебя все.