Монах помедлил и, ступив через порог, оставил дверь открытой, как бы показывая этим, что не закрывает незваному гостю путь к отступлению.

— Не бойся, — произнес монах, стараясь, чтоб его голос звучал мягко и доброжелательно, — это я, брат Кадфаэль. Я не сделаю тебе ничего дурного, но надеюсь, что сюда, к себе, могу зайти и не спрашивая разрешения.

Потребовалось некоторое время на то, чтобы глаза монаха приспособились к полумраку. Впрочем, темно здесь казалось лишь после яркого солнечного света, и очень скоро полки с выстроившимися на них тесными рядами фляг, бутылей и жбанов и гирлянды свисавших с низкой потолочной балки сушеных трав приобрели отчетливые очертания.

На широкой деревянной лавке, стоявшей у противоположной от входа стены, кто-то зашевелился. Приглядевшись, Кадфаэль узнал Мелангель. Медно-золотистые волосы девушки были растрепаны, глаза покраснели от слез. Минуту назад она плакала навзрыд, забравшись с ногами на лавку и закрыв лицо ладонями, и сейчас еще слабо всхлипывала. Но появление Кадфаэля не напугало ее и не смутило, ибо девушка уже успела проникнуться доверием к добросердечному монаху. Она спустила на пол ноги в стоптанных башмаках, откинулась к деревянной стене, выпрямилась и горестно вздохнула.

Неторопливо усаживаясь монах заговорил медленно, с расстановкой, чтобы дать девушке время совладать с собой. Пусть хоть голосок не дрожит, а что личико заревано, беда невелика — в сарайчике-то не больно светло.

— Ну вот, милое дитя, здесь тихо, спокойно. Никто посторонний сюда не придет и тебя не потревожит. Можешь говорить свободно и не сомневайся: все, что ты скажешь, останется между нами. А тебе, как мне думается, есть что сказать. Вот и посидим, потолкуем…

— О чем теперь толковать — едва слышно промолвила девушка грустным, потерянным голосом. — Он ушел.

— Тот, кто ушел, может и вернуться. Любая дорога ведет и туда, и обратно. Скажи-ка мне лучше, почему это ты сидишь одна-одинешенька в темном сарае в тот самый день, когда все добрые люди празднуют исцеление твоего брата и ему для полного счастья, может быть, как раз тебя и не хватает?

Монах не присматривался к девушке, и не столько увидел, сколько почувствовал, что упоминание о брате всколыхнуло в ней волну тепла и нежности. Кажется, на ее заплаканном лице появилось даже какое-то подобие улыбки.

— Я ушла, чтобы не омрачать ему праздник, — тихонько ответила девушка. Думаю, никто и не заметил моего отсутствия, как никто не заметил того, что мое сердце разбито. Никто, кроме разве что тебя, — добавила Мелангель, не сетуя, а как бы смиряясь с неизбежностью.

— Сегодня утром я видел тебя и Мэтью, когда вы выходили из часовни Святого Жиля, и готов биться об заклад, что тогда твое сердечко было в порядке, да и его сердце тоже. И если нынче оно у тебя разбито, то почему ты считаешь, что у него целехонько? Думаю, что это не так. Ну а теперь расскажи, что же стряслось. Какой меч рассек его сердце? Ты наверняка знаешь. Раз уж они ушли, то ушли, но кое-что, возможно, еще удастся исправить.

Девушка уткнулась ему в плечо и вновь разразилась рыданиями. Она не старалась спрятать свое распухшее, заплаканное лицо, а поскольку глаза монаха уже привыкли к полумраку, он разглядел темневший на ее щеке синяк. Кадфаэль обнял Мелангель за плечи и ласково привлек к себе, пытаясь хоть чуточку успокоить. Он знал, что сердечные раны заживают не скоро, и понимал, что заглушить ее боль поможет лишь время.

— Это он тебя ударил? — спросил Кадфаэль.

— Я не отпускала его, — поспешно заговорила Мелангель, даже сейчас стараясь оправдать любимого, — он никак не мог вырваться, вот и…

— Значит, он вырывался? Видать, считал, что должен уйти во что бы то ни стало?

— То-то и оно. Заявил, что должен уйти, чего бы это ни стоило и ему и мне. О брат Кадфаэль, но почему? Я-то думала, что он любит меня, так же как и я его. А он… видишь, как он обошелся со мной, когда пришел в ярость?

— Пришел в ярость? — переспросил Кадфаэль и мягко развернул девушку лицом к себе. А это еще почему? Коли ему невтерпеж идти со своим другом — его дело, но за что же на тебя злиться? Это ведь беда твоя, а никак не вина.

— Моя вина в том, что я ему ничего не сказала, — печально пояснила девушка, — но я всего лишь выполнила просьбу Сиарана. Он сказал, что хочет уйти ради нас обоих, а меня попросил отвлечь Мэтью. занять его подольше, а главное, ни в коем случае не говорить ему, что епископский перстень нашелся и возвращен ему. Он сказал, чтобы я забыла его и помогла Мэтью сделать то же самое. Он хотел, чтобы Мэтью остался со мной и мы были счастливы.

— Так что же получается, — требовательно вопросил монах, — значит, они ушли не вместе? Ты хочешь сказать, что Сиаран попросту сбежал от него?