— Конечно, а ты получишь мою бляху. А может, и засадишь меня в Сан-Квентин. Знаю, ты хотел бы этого, подонок.

Мне опять захотелось двинуть его.

— Слушай ты, орало. Я не о себе пекусь. Ты делаешь одну ошибку за другой, и скоро это будет ясно каждому, как уже ясно это мне.

Дуган опять что-то сказал Фарли, но я не слышал, что именно. Я прикидывал, как бы добыть эти пленки. При расследовании убийства полиция арестует всю почту. Если я не получу этих пленок сейчас, я скорее всего их уже не увижу. Я подошел к «кадиллаку» и сел за руль. Потом достал из кармана блокнот и авторучку, нацарапал несколько слов на листе бумаги, подождал, пока Фарли отвернулся, и вышел из кабины. Я быстро приблизился к почтовому ящику, открыл его, схватил коробки с пленками и запихнул их под пиджак, прижав под мышкой, Фарли завопил и бросился ко мне. В правой руке, которую он схватил уже в почтовом ящике, я держал написанную мною записку.

— Ты, ублюдок! — На лбу его напряглись жилы. — Ты что делаешь?

Я ему ничего не сказал, пусть сам догадается. Или, по крайней мере, думает, что догадался.

Он вырвал записку из моих пальцев и прочел ее. Лицо его налилось кровью. Его действительно кондрашка могла хватить. Он скомкал записку в кулаке и этим огромным кулаком слегка замахнулся.

Но потом он с усилием взял себя в руки.

— Ладно, Скотт, катись отсюда, — сказал он почти спокойно, но голос его клокотал в горле. — Ты даже не понимаешь, как тебе везло до сих пор. Еще раз сунешься в это дело — пеняй на себя, я с тобой так или иначе разделаюсь. — Он облизал губы, но они остались сухими. — Катись!

Я пошел к «кадиллаку», он меня не останавливал. Коробки с пленкой притаились у меня под мышкой, словно скорпион.

А в записке я написал вот что:

«Дуган, если этот толстолобый осел Фарли будет настолько глуп, что задержит меня, позвони по телефону ЕХ 7-86-69. Спроси доктора Энсона. Он психиатр. Ставлю восемь против пяти, что Фарли будет признан невменяемым».

* * *

Шутка была не из самых умных. Энсон не был психиатром. Но шутка сработала. Фарли не спросил меня, взял ли я что-нибудь из почтового ящика.

Я поехал вдоль улицы, повернул и проехал мимо дома Уэбба. Фарли ненавидящим взглядом провожал меня, я ему улыбнулся. Черный «линкольн» стоял все на том же месте. Проезжая мимо него, я сбавил скорость. На переднем сиденье сидели двое, на меня они не смотрели. Они смотрели в другую сторону.

Я ехал достаточно быстро, поэтому, когда я ударил по тормозам, шины завизжали, а я еще нажал на клаксон и заорал:

— Берегись!

Они дружно выглянули из машины и уставились на меня. Тот, что был ближе ко мне, крикнул:

— Эй! — что совершенно ничего не означало, кроме того, что он перепуган. Губы у него чуть не отвалились от десен.

Ага, снова Слобберс О'Брайен. Вторым был тот парень, которого я видел вчера в кабинете Эда Грея вместе с Уи Вилли Уоллесом. Я промчался мимо них, они за мной не погнались. Возможно, им нужно было время, чтобы просохли их штанишки.

В центре Лос-Анджелеса я проехал по Бродвею через Третью улицу, припарковался между Третьей и Четвертой и пошел к Гамильтон-Билдинг, неся с собой 16-миллиметровый кинопроектор и экран, которые я взял напрокат. На втором этаже этого здания находилась моя контора «Шелдон Скотт. Расследования». Я подобрал со скамейки у двери газету, отпер дверь конторы и вошел.

Вчера я ненадолго сюда забегал, чтобы покормить рыбок в их десятигаллонном аквариуме, стоящем на книжном шкафу. Сейчас я посыпал им еще сушеной дафнии, наблюдая, как рыбки заходили вокруг корма. Среди них были и гуппи-детеныши. Гуппи у меня размножались исправно, не то что эти яйцекладущие неоны [9] .

Наладив проектор и повесив экран, я задернул занавески на окнах и, усевшись в вертящееся кресло, пустил ленту. Первый ролик был типично туристским: качающиеся пальмы, голубое море, белый песок, заросли папоротника. Мастерски сделанный ролик, но для меня особого интереса не представляющий.

Однако последние пятнадцать метров второго ролика были интересными. Это были кадры, сделанные на свадебном банкете. Я прокрутил этот кусок трижды. Единственным, кого я узнал на этой пленке, был Уэбб. Это был кадр, сделанный, вероятно, новобрачной: смутно и не в фокусе (по причинам, для меня неясным, сделанные женщинами кадры редко бывают удачными).

В этом кадре Уэбб, смеясь, взмахивал одной рукой, с кем-то разговаривая, а в другой держал какое-то питье, налитое в кожуру от ананаса. При виде его, такого счастливого и веселого, мне стало на мгновение грустно. Но я стряхнул с себя это чувство и стал досматривать пленку.

По ходу действия можно было легко определить человека, совершавшего обряд бракосочетания. Уэбб говорил, что они не венчались в церкви, значит, это не был священнослужитель. Но он держал Библию в черном переплете. Наверное, это был мировой судья. Он был высок, загорелый больше даже, чем Уэбб, брюнет с черными бровями и в черном же костюме. Он все время кивал и улыбался. Примерно полдюжины гостей, не больше. На столе, где вместо тарелок были большие листья, лежал зажаренный поросенок и еще какие-то кушанья. Была на пленке и новобрачная.