Мимо нас проплывали зеленые берега, а мне все гарь от пожарища чудилась. По ночам рыбак на крестовине грезился, и смех его истязателей слышался. Просыпался я от этих снов в холодном поту. Кости избитые ныли, а в голове шумело, словно в бору в ветреный день. И все же дурное было позади. И вспоминалась присказка: что было, видели, а что будет – посмотрим еще.

Днем я на корме лежал, с гребцами и другими ранеными переговаривался. По привычке, их все варягами считали, но большинство из них полукровками были, свейского языка не знали, о Вальхалле не думали и требы свои с малолетства не Торрину с Одином, а Перуну Полянскому со Сварогом возносили. Себя же они называли русичами – потомками той руси, что вместе с Олегом и Асмудом из Нова-города в Киев пришла. И слова их, и дела, и мысли русскими были. И подумалось мне: «Может, зря их так не любят? Ведь такие же люди – две руки, две ноги и голова одна».

До Вышгорода совсем немного оставалось, когда мы на дневку к берегу пристали. Как и обещал Соломон, я подниматься начал. Рана на ноге затягивалась, на ребрах ссадины поджили, синяки на лице пожелтели, сходить стали. Высадился я с воды на твердую землю, качало меня от слабости, чтоб не упасть, на берегу присел. Солнышко припекает, птицы в бору поют. Хорошо. Только вдохнуть полной грудью не могу – больно. Весь ливер мне дулебы отбили. Как до града доберемся, надо будет в бане пропариться. А пока и потерпеть можно.

Сижу, за верхоплавками наблюдаю. А рыбешки за водомерками гоняются. Ни дать ни взять – чада в догонялки играют. Чакан [55] высокий на ветру шуршит, будет из чего русалкам косы заплетать.

А ветерок теплый, ласковый. Болячки из меня выдувает, силы телу избитому придает.

Ратники возле костерка собрались, ждут, когда кошевар уху [56] до ума доведет. От котла дух валит, ноздри щекочет. Есть захотел, в животе заурчало, значит, на поправку у меня дело пошло. Я даже ложку из-за голенища достал. С черпала тряпицу снял. Вот ведь странность какая: нож свой засапожный я в бою потерял, промахнулся в дулеба – он и улетел незнамо куда, потом топтали меня немилосердно так, что живого места на мне, считай, не осталось, а ложка цела оказалась.

– Слышь, Добрый? Никак проголодался? – Соломон ко мне подошел. – Смотри, что я набрал. – И пучок травы протягивает.

Смешная трава, листочки, словно хвоя еловая, и рыбой соленой пахнет.

– Видать, старица [57] недалеко? – прищурился я против солнышка, на лекаря посмотрел. – Хвощом [58] нас, болезных, вымывать будешь?

– Я смотрю, голову тебе не до конца отшибли, – засмеялся Соломон.

– Кое-что из науки, Белоревом даденной, оставили мне вороги. Да и чего ей, голове, сделается? Она же костяная.

– Все шуткуешь? Ну-ну. Давай-ка ложку тебе всполосну, самому-то, небось, тяжко? – Руку лекарь протянул.

Я ему траву отдал, а ложку оставил.

– Сам помою, – сказал упрямо, – не маленький.

– Как знаешь, – кивнул Соломон. – Тогда пойду отвар поставлю, пока костер не прогорел.

– Слушай, лекарь, – остановил я его, – ты же отцу помогал. Хотел, чтоб Древлянский дом на Руси власть взял. Дарена рассказывала, что ты Любояра со товарищи на бунт подбил и саму девку от погибели спас. А теперь от варяжки ни на шаг не отходишь. Уж не задумал ли чего?

Сразу серьезным лекарь стал, огляделся воровато – не слышал ли кто?

– Нет, Добрый, – головой покачал. – Коли задумал бы, уж давно сотворил бы. Только не время ныне на Руси власть менять. Не выгодно это.

– Кому не выгодно?

– Всем не выгодно, – сказал он и, помолчав мгновение, добавил: – Пока не выгодно. – Развернулся и пошел к костерку.

А я ему вслед смотрел и все понять пытался: что у человека этого на уме?

Звонкий смех меня от дум оторвал. Это Малушка со Святославом из леска выскочили. В пятнашки они играли, не хуже тех рыбешек. Задрала сестренка подол у сарафана, чтоб бегать не мешал, и только коленки изодранные сверкали. Убегала она от кагана, а тот ее все никак запятнать не мог.

– Да тебе только курей гонять! – дразнила она его.

– Все равно догоню! – злился каган, но ничего поделать не мог, уж больно ловко Малуша от него уворачивалась.

Я улыбнулся, за игрищами детскими наблюдая. Пускай порезвятся чада. Всю дорогу они за ранеными приглядывали. Повязки меняли, мазями и примочками раны нам исцеляли, снедь разносили, а то и песни пели, чтоб болезным легче поправляться было. Замаялись совсем. Пусть теперь от забот отдохнут. Привольно им на просторе. И то славно.

Наконец поймал он ее, в охапку сграбастал, в траву повалил, закричал победно:

– Ага! Попалась!

А она вырываться стала.

– Пусти, – вдруг сказала серьезно, – чего лапаешь? Пусти, говорю.

Растерялся Святослав, объятья ослабил. Вскочила она, сарафан оправила, взглянула на Святослава строго. Каган так и остался сидеть. Глазами на нее лупырит, а что такого плохого сделал, понять не может.

А она на несколько шагов отошла, улыбнулась, крикнула:

– Обхитрили дурачка, словно старого сморчка! – язык показала и побежала вдоль берега.