Шрифт:
Закончил паренек песню свою, а люди все в тишине сидят, словно никак не могут от наваждения избавиться.
– Ох, Баян, – наконец очнулся не старый еще хозяин, дома, бороду довольно огладил, – до чего же славно у тебя получается! Все нутро ты песнями своими наизнанку выворачиваешь! Иди сюда! Ну-ка, – повернулся он к сидевшему рядом с ним захмелевшему мужичку, – подвинься, дай Баяну место.
Тот подвинулся и постучал ладошкой по скамье:
– Садись сюда, Баян, я тебе местечко нагрел. Узнал я паренька. Верно про него Глушила говорил.
Выходит, Баян не только плясать, но и петь горазд. И не решишь сразу, что же у него лучше получается.
– А дозвольте, добрые хозяева, у вашего огонька погреться, – подал я голос, когда парень уселся за стол.
– Проходи, гость дорогой! – увидев меня, хозяин приветливо поманил рукой. – И тепла, и еды с питьем у нас ноне вдосталь.
– Что празднуем? – спросил я, присаживаясь на краешек скамьи.
– Первенца моего нарекаем, – сказал хозяин. – Девок вон… целых пять штук у меня, а теперь мальчонка родился. Будет, кому вотчину передать. Тут, почитай, вся слобода наша собралась. И ты нам не лишним будешь.
– С радостью тебя…
– Нырком его люди зовут, – подсказал мне пьяненький мужичок.
– С радостью тебя, Нырок.
– Спасибо, добрый человек. Не ждали мы тебя, да видно удача нам нынче будет. Эй, жена! – позвал он. – Неси-ка первенца. Пусть гость желанный им полюбуется.
Зашумели гости радостно, чары пенные вверх подняли. А из дома на свет баба малыша голенького вынесла. Испугался я за него, как бы не застудили. Но смотрю: остальных это мало беспокоит, а значит, и мне волноваться нечего.
Баба младенца на руки отцу передала, а сама быстро в доме скрылась. Поднес маленького Нырок ко мне.
– Смотри, – говорит, – добрый человек, какого богатыря мне Красава ошлепендила.
– И верно, хорош, – улыбнулся я, да чтоб не сглазить, на левую сторону трижды плюнул.
– Ждали мы путника, чтоб он мальчонку нарек, вот тебя нам Белее и послал. Красава! Чего ты там мешкаешь?!
– Бегу уже! – И верно, вскоре она на пороге появилась.
Выбежала баба на двор, а в руках у нее рубаха-сорочица, берегинями расшита, коло годовое по вороту в нитку красную, на пазухе знаки Огня и Воды, Ветра и Земли-матушки, а по подоплеку важенки бегут. Красивая рубаха, только дюже большая, таких, как я, туда двое влезут. Видно, и вправду хотят родители, чтоб сын их богатырем вырос.
Расстелила мать рубаху посреди двора, отец малыша к ней поднес, я за ними пошел, а гости за мной потянулись. Встали в корогод, смеются. А хозяин мальчонку над рубахой держит.
– Тебе, путник, первенцу имя давать, – мне говорит.
– Нарекаю тебя Гридиславом! – сказал я торжественно, из ножен кинжал выхватил и прядку волосиков пуховых с головы младенцу отсек.
Заплакал малыш. Не понравилось ему, видать, что волос лишился, и на радость собравшимся, на рубаху задудолил.
– Слава Гридиславу, – тихонько, чтоб маленького не испугать, сказал Нырок.
– Слава Гридиславу, – так же тихо подхватили люди.
А мальчишка дудолить закончил, угукнул деловито и заулыбался. Значит, принял имя. И все вокруг улыбаться стали.
– Ну, здраве будь, Гридя, – сказал я. – С возвращением тебя в Явь.
– Забирай, мать, Гридислава, – нехотя отдал Нырок сына.
Та подхватила его и быстро с улицы в дом отнесла. А Нырок рубаху поднял, пятно мокрое народу показал, а потом носом в него ткнулся.
– Ух, душок-то забористый! – рассмеялся громко.
– Да будет тебе, свое же не воняет! – подхватил его смех пьяненький мужичок.
– Пойдем-ка, кум, за здоровье Гридислава выпьем, – поднял он глаза на меня.
– Отчего же не выпить, – улыбнулся я. И все за столы пошли. [81]
Сели, выпили как полагается, Гридиславу здоровья и долгих лет пожелали. Потом за родителей чаши подняли. Затем рубашку с братиной по столам пустили. Каждый нюхал ее да нахваливал. Словно не моча на ней была детская, а благовоние заморское. А чтоб нюхалось лучше, к братине прикладывались. Каждый пил, сколько за единый дых влить в себя сможет. Потом дальше передавали.
81
Обряд имянаречения у славян был довольно сложной процедурой. Как правило, человек имел несколько имен: родовое, бытовое, сакральное и т. д. Ярким примером является сын Свенельда, упомянутый в Повести временных лет. ПВЛ называет его то Мстиславом, то Мстишей, то Лютом. То же наблюдается и с другими персонажами Повести. В связи с этим часто возникает путаница среди историков. В данном случае описан обряд обретения сакрального имени. Женщина, ждущая мальчика (кто родится, определялось по целому ряду примет), вышивала рубашку оберегами. Представляла себе, каким должен стать ее сын, когда вырастет. А в процессе обряда рубашку подкладывали под новорожденного, чтобы тот на нее помочился. Потом родители хранили эту рубашку до совершеннолетия сына. Часто сакральное имя младенец не мог получить довольно долго. Пир мог длиться неделю, а то и больше, пока на подворье не заглядывал совершенно посторонний человек. Именно чужой, незнакомый с семьей человек и нарекал младенца. И становился кумом хозяину дома.
Ну а я, как и положено куму, в почетных гостях оказался. Рядом с Нырком да Баяном. Узнал меня подгудошник, но виду не подал сразу. Только когда все уже изрядно накушались бражки и медов пьяных, он меня в сторонку поманил.
– Как же ты здесь, Добрый? – спросил меня тихо.
– Дела у меня важные, – ответил я ему.
– Никак к отцу в гости наведался?
– Нет, – вздохнул я. – К отцу меня не допустили. Да и в Любиче я проездом, путь мой дальше лежит. Ольга меня по нужде великой отпустила…