— Что ты думаешь по этому поводу? — спросил он Подгайцева, протянув повестку. Тот бегло взглянул на нее, пожал плечами.

— Надо идти.

— Думаешь, надо?

— Зачем светиться, доводить дело до скандала.

— Может, протянуть время?

— Лучше сходить, поговорить, узнать чего он хочет, чем интересуется... А уж потом можно и слинять, если что-то серьезное.

— Тоже верно... А вдруг возьмет подписку о невыезде?

— Ну и что? Возьмет и пусть тешится. Если нет ничего серьезного, можно и не уезжать, а если что-то вынюхал, все равно придется когти рвать.

— Михей, уже вынюхал! Они засняли все рубчики на колесах Андрея. Он уже у них на крючке! Ты понял?!

— Саша... Послушай меня... — Подгайцев сидел, сутулившись, в углу. — Я не хочу ничего советовать. Это опасно — советовать. Тем более тебе. Но если ты спросил мое мнение, то скажу. Если Андрей действительно влип, то влил Андрей, а все мы с тобой. Ему отвечать, какие у него колеса, те эти колеса побывали, где следы оставили... А Андрей будет молчать.

— Ты уверен?

— Ему только нужно шепнуть пару слов о его девочке. И все. Дескать, в случае чего, девочка наша будет, общая. Кольнем ее раз-другой и отвыкнуть уже не сможет. Сама за нами бегать станет. И он будет молчать, как могила. Больше скажу — он на себя все возьмет и отсиживать пойдет, сколько бы ему ни дали.

— Что-то в этом есть, — с сомнением проговорил Заварзин. — Что-то есть...

— Единственный человек, на которого можно положиться — это Андрей. Другие могут дрогнуть, потому что у них есть возможность вывернуться, хотя и они... Но Андрею уже не выбраться. Ему сейчас что угодно поручи и он выполнит. Но с ним надо поговорить.

— И задание ему нужно подобрать, — сказал Заварзин.

— Можно подобрать, — согласился Подгайцев. — Можно и повременить... Это уже не имеет слишком большого значения не имеет. Но об этой я еще подумаю. А по повестке схожу, так и быть. Схожу.

И говоря это, Заварзин уже знал, когда пойдет, что скажет, и во что будет оцет. Он полагал, что знает категорию людей, к которой относил следователя, и был уверен, что за их силой, возможностями, властью стоит самая обыкновенная завистливость — они не могли пить, что хотели, спать с кем хотелось, надеть на себя то, о чем мечтали. Но все это мог Заварзин.

И когда он сидев перед Пафнутьевым, на нем был просторный великоватый пиджак, создававший ощущение легкости, свободы, удобства, просторные брюки, мягкие кроссовки. А на Пафяутьеве все выглядело тяжеловато, ему было жарко, неуютно в кабинете, за этим маленьким поскрипывающим столом.

— Мне передали вашу пометку, — Заварзин положил на стал скомканный листок бумаги. — И вот я здесь.

— Очень рад.

— Честно говоря, я не совсем понимаю, чем привлек ваше внимание, зачем вообще понадобился.

— Сейчас объясню, — Пафнутьев достал бланк протокола, аккуратно расправил его, вписал анкетные данные Заварзина. Тот охотно отвечал на все вопросы — о дате рождения, месте работы, семейном положении и постепенно настороженность все более охватывала его, а от того превосходства, с которым зашел пятнадцать минут назад, не осталось и следа. Заварзин с опаской поглядывал на зловещие несуразные предметы, торчащие из-под шкафа, разложенные на полках, валявшиеся прямо под ногами. А Пафнутьев, о, этот лукавый Пафнутьев прекрасно знал, какое впечатление производят на нового человека все эти вешдоки, и не стремился очистить от них свой кабинетик.

— Ну что, Александр... Вот мы с вами и встретились, — проговорил он удовлетворенно.

— Да я, в общем-то, и не скрывался.

— Да? — удивился Пафнутьев. — Надо же... Интересно, — он произносил слова, которые не значили ровно ничего для человека невиновного, но того, кто в чем-то замешан, они явно нервировали. — Скажите, в каких отношениях вы находились с убитым? — Пафнутьев склонил голову, приготовившись слушать.

— Каким убитым? — отпрянул от неожиданности Заварзин.

— С Пахомовым, которого застрелили на прошлой неделе.

— А я его и знать не знаю.

— Странно... Весь город знает, а вы не знаете. Весь город об этом гудит, а вы слыхом не слыхивали. Люди про колбасу забыли, про мыло, про водку — только и трепу об этом убийстве, а вы будто с Луны свалились!

— Ну, я слышал, конечно, что кого-то стрельнули...

— Ага, все-таки слышали. Это меняет дело. Так и запишем. Значит, решили отказаться от первоначальных своих показаний.

— Послушайте... Не надо мне пудрить мозги! — взъярился Заварзин. — Получается, что я вроде бы одно говорю, потом другое... Не надо.

— Значит, об убийстве вам известно?

— Да. Но никакого Пахомова не знаю.

— Очень хорошо. Так и запишем. Вы не возражаете, ели я так запишу?

— Ради Бога! Пишите, что хотите!

— Подпишите, пожалуйста, ваше заявление. Вот здесь... Что Николая Константиновича Пахомова вы знать не знаете. А о том, что кого-то убили в городе на прошлой неделе — слышали. Я правильно изложил ваши слова?

— Более или менее, — сказал Заварзин и небрежна расписался на рыхловатой бумаге протокола. Но была я его движениях и нервозность. Он насторожился, поняв, что ухо нужно держать востро. А Пафнутьев был, казалось, беззаботен.