— Остановись, Аркаша! — властно приказал Пафнутьев. — Что-то тебя не в ту степь, понесло!

— После второй бутылки такое случается, — Халандовский виновато развел руками. — Я очень умный человек, Паша, я не встречал в своей жизни никого умнее меня! Но даже я, даже в таком вот вдохновенном состоянии не могу сказать, что ждет тебя завтра. Пытаюсь и не могу. Темнота. Неопределенность. Ты себе, Паша, уже не принадлежишь. Это я знаю точно.

— В каком смысле? — с подозрением спросил Пафнутьев.

— В том смысле, что твои решения и поступки уже не влияют на твою судьбу. Другими словами, своими поступками и решениями ты уже не можешь ничего изменить. Покатилось Большое колесо. И, похоже, ты сам сдвинул его с места.

— Разберемся, — бросил Пафнутьев, набирая в баночке полную ложку красной икры. — Разберемся, — и он сунул ложку в рот.

— Ну как, Паша, еще по глоточку? — спросил Халандовский.

— Что ты, совсем ошалел. Нет, спасибо, мне пора.

— А ты. Валя?

— Разве что на посошок, — Фырнин решил не противиться хозяину.

— О! — радостно воскликнул Халандовский. — Вот она, столичная закалка! А ты, Паша, замшелый какой-то, опасливый.

— Ладно, уговорили, — махнул рукой Пафнутьев. — Наливай.

После “посошка” хозяин взял телефон, положил себе на колени, набрал номер. — Толик? Ты в порядке? Молодец... Через пятнадцать минут на обычном месте будут стоять два человека, — он окинул взглядом Пафнутьева. — Один из них в сером костюме, почти трезвый, и с чемоданчиком не первой свежести. Второй юн и прекрасен, — Халандовский подмигнул Фырнину. — Ты их узнаешь. Их все узнают. Лады? Пока.

— Что это значит? — спросил Пафнутьев.

— Я же тебе говорил, Паша... Ты должен сегодня добраться домой. Скажу больше — ты позвонишь мне, когда окажешься дома. Или я позвоню. Только тогда сон мой будет спокоен, здоров и целебен. Да! — воскликнул он, поднимаясь. — А это гостинец на добрую память о нашем прекрасном вечере, — в руке Халандовского словно сама по себе возникла плоская бутылка смирновской водки. Но вдруг как-то неловко пошатнувшись, он выронил ее на паркет. Пафнутьев в ужасе закрыл лицо руками, Фырнин вскрикнул, как от боли. Но когда прошла секунда, вторая и не раздалось звона разбитого стекла, они опасливо посмотрели на пол и увидели бутылку, которая лежала, как ни в чем не бывало, и даже, казалось, усмехалась над ними — точно так же, как усмехался счастливый Халандовский. — Что, Паша, напугался? Это шутка, пьяная шутка, может быть, не очень хороша, но если расстаемся с улыбкой на устах — это прекрасно! Понимаете, ребята, поганые буржуи выпускают водку в мягких бутылках. С виду не скажешь, а когда она падает, то может только подпрыгнуть... Во живут, а?! Потрясающе! — и он вручил по бутылке Пафнутьеву и Фырнину.

— Спасибо, Аркаша. Это царский подарок. Я надеюсь пригласить тебя на эту бутылочку, когда все закончится..

— О, тогда мы ее никогда не выпьем.

— Почему?

— Потому что все никогда не кончится.

— Разберемся, — повторил Пафнутьев. — Спасибо, Аркаша, за ужин, все было прекрасно. Если еще твой человек развезет нас по домам, можно считать, что жизнь удалась.

— Н; что ж, до скорой встречи, Паша.

— Снимками не поделишься? — спросил Фырнин.

— Знаешь, Валя, чего я боюсь... Пропадут они у тебя. Исчезнут. Ты и знать не будешь, кто взял, когда, куда пошли... Паша, у тебя такого не бывает?

— Да как сказать, — смутился Пафнутьев.

— Вот и я о том же. Ребята, когда эти снимки понадобятся жестко и срочно... Считайте, что они у вас уже в карманах. Отдам. Я ведь тоже дома их не держу.

— На войне, как на войне, — усмехнулся Пафнутьев.

— Да, Паша, да... Я рад, что смирновская не сбила тебя с толку... Провожать не пойду, мне нельзя. Смотри, — он подвел Пафнутьева к окну, — видишь просвет в кустах? Вы выходите по этой тропинке и ровно через минуту останавливается машина. Девятка. Верный человек довезет вас, куда надо, поможет подняться на этаж, открыть дверь и уйдет, закрыв ее...

— Неужели мы выглядим настолько пьяными?

— Мне неважно, как вы выглядите, что при этом чувствуете и что думаете... Я хочу спокойно спать. А для этого должен знать, что вы дома и у вас все в порядке. Не о вас пекусь, о себе. И машину вызвал, беспокоясь о собственном самочувствии. Это чтоб вы не заблуждались. Видите, как я себя люблю, на какие жертвы иду, чтобы обеспечить себе спокойный сон. Пока, Паша. До встречи. Валя. — Халандовский проводил взглядом Фырнина, не совсем твердо отправившегося в туалет, и наклонился к Пафнутьеву. — И еще, Паша... В машине на заднем сидении увидишь пакет... Это тебе. Не забудь его, когда будешь выходить. Впрочем, Толик напомнит.

— Что там? — отшатнулся Пафнутьев.

— Костюм. Ведь ты просил костюм? О, Паша! — Халандовский закатил глаза. — Благородный серый цвет, покрой, отделка, пуговицы... Бельгия, Паша! Там же в пакете — рубашка и галстук.

— Аркаша... Пакет останется в машине, — твердо сказал Пафнутьев. — Хочу, но не могу. Боюсь тебя потерять.

— А ты не боись... Там же, в кармане, найдешь счет. По этому счету и оплатишь. В центральном универмаге. В городе три таких костюма, береги его. А галстук — с нашим знаменем цвета одного.