— Что, Паша? — спросил Дубовик. — Взятку предлагают?

— Черт их знает... Может быть... Пока предлагают встретиться.

— Ночью на кладбище?

— Нет, в том-то все и дело, что нет... Средь бела дня, в оживленном месте... Какие-то документы...

— Надо брать, — сказал Дубовик. — Может, подключить ребят? А? Взять в кольцо...

— Бесполезно. Подойдет посторонний мальчик... Он ничего не знает. А документы он и так передаст...

— Ну, смотри... А то как бы чего не вышло. Убийство тоже ведь средь бела дня... Со странной публикой ты связался, Паша... Они не прячутся в ночной темноте и потому неуловимы.

— Ограниченно неуловимы, — поправил Пафнутьев. — В некоторой степени до определенного момента.

— Пойдешь?

— Конечно. Что еще остается следователю, отстраненному от дела. Но легкое беспокойство своим клиентам сейчас придам, — Пафнутьев быстро набрал номер. — Управление? Мне, пожалуйста, Голдобова. Занят? Совещание? Очень важное? А если он отвлечется на две минуты, город охватит паника, голод, одичание? Следователь Пафнутьев. Благодарю. Вы очень любезны, — последние слова Пафнутьев умудрился произнести таким тоном, что любой мог бы вскипеть от оскорбленности. — Илья Матвеевич? Всегда помнящий о вас Пафнутьев. Вы еще не возжелали дать показания?

— А разве вы еще ведете это дело?

— А разве нет?

— Слухом земля полнится, Павел Николаевич, — улыбнулся Голдобов.

— Видите ли, Илья Матвеевич, обычно до нас доходят только те слухи, которые мы сами желаем услышать.

— Значит, продолжаете свою деятельность?

— И весьма успешно.

— Поздравляю.

— Установлен убийца вашего давнего друга Пахомова. Установлена группа поддержки. И даже, хотя вы и не поверите, группа обеспечения.

— И такая есть? — усмехнулся Голдобов, но вопрос его прозвучал несколько нервно. — И чем же она его, то есть убийцу, обеспечивала?

— Материально поддерживала, Илья Матвеевич.

— Надо же... Так что вы, собственно, хотите?

— Встретиться. Жажду встречи.

— В тринадцать часов вас устроит?

— Вполне.

— До встречи, Павел Николаевич.

Пафнутьев положил трубку и опять на его лице было недоумение. На этот раз его озадачило время, назначенное Голдобовым — тринадцать часов. Не конец рабочего дня, что было бы естественно, не перед началом, а именно в тринадцать, в обеденный перерыв... Хотел того Пафнутьев или нет, но в его сознания это почему-то связывалось с уже назначенным временем — двенадцать часов дня в сквере. И мелькнула, все-таки мелькнула шальная мысль — кому он сейчас не позвонит, никто не помешает ему в двенадцать часов дня быть на трамвайной остановке. И он решил проверить. Позвонил по домашнему телефону Заварзину. Тот поднял трубку сразу.

— Да! — отрывисто сказал Заварзин, будто к телефону подбежал уже от двери, собираясь куда-то умчаться.

— Пафнутьев беспокоит. Здравствуйте. Как поживаете?

— Вашими молитвами.

— Тогда хорошо. Послушайте, Заварзин, мне нужны домашние адреса и телефоны ваших работников. Это ведь не очень сложно?

— Да нет... В личных делах есть все данные... Когда хотите получить?

— Сегодня. К середине дня.

— Хорошо, в тринадцать.

— Нет, не смогу. Важная встреча.

— Тогда... В четырнадцать?

— К сожалению, я не уверен, что к четырнадцати успею освободиться.

— В пятнадцать? В шестнадцать?

— А в двенадцать? — спросил Пафнутьев.

— Извините, Павел Николаевич, но в двенадцать уже у меня важная встреча, — ответил Заварзин напряженным голосом. — Могу даже сказать где, если это вас интересует.

— Интересует, — произнес Пафнутьев прежде, чем успел сообразить. Он и в самом деле не смог бы объяснить, зачем ему это понадобилось. Но в голосе Заварзина прозвучало что-то провокационное — проверь, дескать, меня, проверь, если уж взялся.

— Я буду в ресторане. В аэропорту.

— Ждете кого? Провожаете?

— Ни то, ни другое. Встречаюсь. Утром там тихо, просторно, свежо, пахнет расстояниями... А кроме того, Павел Николаевич, у меня там блат... Всегда примут, усадят за хороший столик, дадут котлету, которая еще не побывала в чужих тарелках... И так далее. Ведь вы знаете, что такое блат в ресторане?

— К сожалению, я лишен этих жизненных благ... Ну хорошо, я жду вас после обеда.

— Всего доброго, Павел Николаевич.

К прокурору Пафнутьев не пошел. Решил повременить. Опасался вот так сразу взять да и назвать убийцу. Что-то подсказывало — тот может просто исчезнуть. Пока он не подписал ордер, пока все плавает в неопределенности, оставалась надежда на успех. Уголовное дело по-прежнему было тощим и бестолковым и, если судить только по нему, Пафнутьева действительно можно было отстранять. И ни у кого не возникло бы сомнений в правильности действий Анцыферова.

Андрей взглянул на часы — у него было около тридцати минут. Он обошел небольшую площадь, купил мороженое и сел на голубую скамейку, на которую через полчаса должен опуститься следователь Пафнутьев. Настороженно поглядывая сквозь темные очки поверх пачки мороженого, Андрей пытался определить — нет ли провокации, не подстроил ли Заварзин какую-нибудь пакость, как в прошлый раз с подменой патронов. Но сколько ни всматривался в прохожих, в стоящие вокруг машины, в толчею у газетных и табачных киосков, ничего подозрительного не видел. Все также размеренно подходили трамваи, скрежетали колеса о рельсы, и Андрей все больше убеждался в том, что операция задумана надежно. Даже без глушителя выстрел здесь наверняка никто не услышит. А дом напротив с сотнями маленьких окон, задернутых шторами, занавесками, гардинами вряд ли вызовет какие-то подозрения. Подумают, что стреляли из машины, из кустов, из грузовиков с крытым верхом, но на дом обратят внимание в последнюю очередь. Его нищенский обшарпанный вид служит надежной маскировкой — в таком сооружении не могут вызреть сильные страсти, отчаянные решения, опасные преступные замыслы. Самое большее, что может произойти в таком оме — это кухонная склока, бытовая пьянка, здесь могут съездить кому-то по шее, подбить глаз, но не больше.