Андрей сделал большой глоток воды из горлышка зеленой бутылки. Вчитавшись в этикетку, он снова поставил бутылку на стол, вдвинув ее среди пустых тарелок.

– Хорошая вода, - сказал он.

– Ты думаешь, только с тобой несчастье случилось? Они случаются со всеми. Но никто со своими переживаниями не идет к людям, разве что уж совсем прижмет до невыносимости. Думаешь, у меня все прекрасно? Думаешь, мне не о чем грустить? У меня поводов не меньше. Ты знаешь о них что-нибудь? Не знаешь. Это тебя не касается. У нас с тобой новая страница и наносить на нее старые кляксы... Я этого не делаю. Я не хочу писать по исписанному. Пыталась, но не могла. Кто-то другой на моем месте вел бы себя иначе. Но я веду себя вот так и это единственно возможное мое поведение. Никак иначе не могу. Но я никого и не насилую своим настроением, своими бедами и несчастьями, своими разочарованиями. Все мои болячки остались дома. Мокрая подушка, пустые бутылки, предсмертные записки - все осталось под замком. А я - вот она. Весела, счастлива, готова к дружбе и любви. Как говорится, бери меня, я вся твоя.

– Ну что ж, - растерянно проговорил Андрей.
– Если ты все это понимаешь так...

– Да при чем тут я?!
– воскликнула Вика.
– Думаешь, Пафнутьеву легче? Думаешь, ему вот так просто и приятно возвращаться в свою конуру? Ведь он каждый вечер мечется в панике - куда деваться? Как провести несколько часов до того времени, как заснет! И он выпивает стакан водки, падает в кровать и старается быстрее отключиться. Он жаловался тебе на свою жизнь?

– Ты была у Пафнутьева дома?

– Была. И еще буду.

– А почему ты говоришь это с таким вызовом?

– Потому что я сообщаю тебе нечто важное. Для меня, во всяком случае.

– Ты и Пафнутьев? Павел Николаевич?
– удивление Андрея было столь велико, что он забыл обо всем, что сказала Вика до этого.
– Я правильно понимаю?

– Да, Андрюша, да. И подтяни челюсть, она у тебя отвисла.

– Ты и Павел Николаевич...
– повторил Андрей в полнейшей растерянности.

– У нас с ним кое-что завязалось... Авось, не развяжется. Пафнутьев отличный парень.

– Чем?

– И это спрашиваешь ты?

– Я спрашиваю, чем он отличный парень для тебя!

– Есть такое полузабытое слово... Великодушие.

– И это.., и это все?

– Андрюша, милый... Все остальное вместе взятое не потянет и на половину этого качества.. Оно вмещает и щедрость, и бескорыстие, и доброту, и преданность... Изящество мыслей и чувств, если уж на то пошло.

– А я?
– спросил Андрей с какой-то детской беспомощностью.

– Тебя заклинило. Ты видишь только свое прошлое.

– Это плохо?

– Не знаю... С людьми ты живешь сегодня, а не в прошлом. У всех случались беды. И надо иметь мужество или то же великодушие, чтобы к людям выходить свободным от своего прошлого, выходить готовым общаться сегодня, сейчас, за этим столом, на этой улице, в этой кровати.

– Но мы не можем избавиться от своего прошлого!
– почти закричал Андрей.

– А от него и не надо избавляться. Пусть оно будет в тебе. Но пусть оно будет именно в тебе, а не снаружи. Вот и все. И потом, Андрей... Это твое состояние... Оно ведь не кончится сегодня или завтра, что бы между нами не произошло. Оно не кончится, Андрей. А жить втроем... Не хочу.

– Ну, что ж...
– проговорил Андрей.
– Пусть так...
– он не был готов к такому разговору, он вообще впервые в жизни слышал такие слова о себе, причем, от человека, от которого никак не ожидал их услышать. Он только начал отходить, Вика едва начала занимать его мысли, его чувства и вдруг... То ли он слишком уж долго предавался своему горестному одиночеству, то ли у нее не хватило терпения.

– Помнишь, как мы с тобой здесь слегка пошалили?
– Вика похлопала ладошкой по кровати.
– Помнишь? Сколько прошло времени?. Месяц? Два? Во всяком случае, больше месяца. Ты объявился? Нет. Ты заткнулся. Месяц - это жизнь. Это тридцать дней, тридцать ночей, а сколько вечеров, утр... А часов! Ты представляешь сколько это часов, минут, секунд! Андрюша... Бывают в жизни моменты, когда считаешь секунды, когда секунды кажутся долгими и мучительными... С тобой такое случалось?

– Да... Но ты и Павел Николаевич... Я никак не врублюсь, Вика.

– А что тут такого уж удивительного... Я чуть старше, чем выгляжу, он немного моложе, чем кажется... Да-да, Андрей, он гораздо моложе, чем ты думаешь.,. Просто его роль в нашей жизни, это роль старшего... А что касается остального, что касается быта... Тоже все складывается не самым худшим образом... У него однокомнатная квартира, у меня однокомнатная квартира... Мы их меняем на одну трехкомнатную в центре города...

– Уже присмотрели?

– Да!
– с вызовом сказала Вика.
– Да, Андрюша. Все у нас прекрасно, все отлично. И отвали. Отвали, Андрюша. Проехали.

– Значит, далеко зашло...

– Далеко, быстро, неожиданно и, надеюсь, необратимо.

– Желаю счастья, - сказал Андрей, поднимаясь.

– Да ладно тебе дурь молоть! Ничего ты нам ив желаешь. Не до того тебе сейчас... Сам же говоришь, что врубиться не можешь. Вот врубишься, тогда и пожелаешь. Если пожелаешь. Андрюша.

Когда Костя внес горячую сковородку с яичницей и сыром, Вика сидела одна, перед ней стояли два стакана красного вина. Сидела она, откинувшись на. зад и запрокинув голову. И улыбалась из последних сил. Нет, она ни о чем не жалела, ни" в чем не раскаивалась, но слова, которые произнесла беззащитному человеку, такие слова никому не даются легко и часто проходят годы, прежде чем удается простить себя за такие слова, вымолить у самого себя прощения или хотя бы их подзабыть, чтобы не скребли в душе, чтобы не тянулась рука к телефону каждый раз, когда вспоминаешь человека, на которого выплеснул их в какой-то странной жажде выговориться и сразу, навсегда все поставить на свои места.