***

Подходя к прокуратуре, Пафнутьев издали заметил странное существо, которое подпрыгивая и размахивая руками, неслось ему навстречу, расталкивая прохожих и разбрызгивая лужи. Прошло еще какое-то время, прежде чем он узнал эксперта Худолея. Глаза его радостно сияли, руки совершали какие-то непонятные движения - не то Худолей пытался взлететь, не то удержаться за бренную землю. Уже по тому, что он заметил следователя метров за триста, Пафнутьев догадался, что Худолей давно уже выглядывал его, поджидал и томился.

– Паша!
– кричал он издали.
– Паша... Удалось! Получилось! Все состоялось, - прошептал он уже совершенно без сил, доковыляв, наконец, до следователя и чуть не упав ему на грудь.

– Скажи мне, ради Бога, что у тебя состоялось? С женщиной, наверно, что-то сумел сотворить, признавайся!

– После такого, Паша... Можно и с женщиной.

– Думаешь, получится?

– У меня теперь все получится! Вот!
– и Худо-лей протянул Пафнутьеву размокший под дождем клочок газеты и даже отступил на шаг, чтобы лучше видеть потрясение Пафнутьева.

– Что это?
– следователь брезгливо взял газетную четвертушку, повертел ее перед глазами.
– Где подобрал? Зачем?

– Вот!
– Худолей с картинной капризностью выгнув руку, ткнул указательным пальцем все в тот же клочок газеты. Лицо эксперта сияло от еле сдерживаемого восторга, но была, была в нем и легкая тень затаенного ожидания. Впрочем, вполне возможно, что Пафнутьеву это только показалось ведь он хорошо знал все тайные надежды эксперта.

– Паша, - шептал тот, потеряв самообладание.
– получилось... Удалось и свершилось.

– если ты не заткнешься, я пройду мимо и больше никогда тебя даже не узнаю, - тихо, но внятно произнес Пафнутьев.

– Паша, прости, - прошептал Худолей свистяще.
– Уж больно велика радость! За тебя радость, Паша! Твой гениальный замысел свершился самым блестящим, самым потрясающим образом... Смотри!
– Худолей развернул клочок газеты и Пафнутьев увидел неожиданно большой портрет женщины, который нашел Овсов в кармане Зомби.
– Читай... Надя Притулина, лучшая конфетка кондитерской фабрики имени Джордано Бруно!

– Это который сгорел?
– Пафнутьев рассмеялся, вчитавшись в несуразные строки текста под снимком.

– Кто сгорел? Я сгорел?!
– ужаснулся Худолей.

– Джордано Бруно сгорел... Лет пятьсот назад... Или около этого. Ну, да ладно. Чем нелепее, тем лучше.

– Ты хоть представляешь, чего мне стоило уговорить ихнего фотографа Боловина пойти на эту провокацию?

– А зачем было говорить, что это провокация?

– А я и не сказал! Ты что же думаешь, я круглый дурак? Да? Думаешь, что я кретин и идиот? Да? Тогда так и скажи! Скажи!

– Ладно... Как я понимаю, тебе это далось нелегко, - примиряюще проговорил Пафнутьев.

– Ох, Паша... Опять ты о своем! Просто не можешь ни о чем говорить, не намекнув на бутылку водки!

– Это я?
– возмутился Пафнутьев.
– Хорошо... Только я не понимаю, почему твоему другу и собутыльнику Боловину не пойти тебе навстречу и не опубликовать снимок? Тем более, что на гонорар ты тут же покупаешь бутылку, которую с тем же Боловиным и выпиваешь? Ты в самом, деле не сказал, что эта публикация - провокация?

– Что ты, Паша! Если бы я сказал, то мне пришлось бы ставить ему не бутылку, а ящик!

Пафнутьев с Худолеем подошли к самому крыльцу прокуратуры и остановились, пропуская посетителей - не то жалобщиков, не то ответчиков.

– Послушай, - негромко сказал Пафнутьев.
– Эта фотография - только полдела. Главное - вызвать поток возмущенных писем и звонков, чтобы читатели сообщили, кто это на самом деле... Твой Боловин должен проследить, чтобы гневные письма и звонки не затерялись в общем потоке... Ты понял?

– О!
– Худолей махнул бледно-розовой, как мороженный морской окунь, ладошкой.
– Не боись. Если прозвучит хоть один звонок... Боловина вызовет главный редактор и немедленно его уволит.

– Ну, уволит, - засомневался Пафнутьев.
– Может быть, не стоит до этого доводить, а?

– Паша, он его каждую неделю увольняет по два раза.

– За что?!

– За ошибки. За нарушение морального облика... И потом... Знаешь, резкость у него часто хромает... Снимки нерезкие получаются.