Шрифт:
Прокурор сидел за пустым столом, отражаясь в его полированной поверхности. Он напоминал короля пик. Хотя нет, для короля Анцыферов был несколько жидковат, скорее валета крестового.
– Рад приветствовать тебя, Леонард, в это прекрасное утро!
– с подъемом воскликнул Пафнутьев от двери.
– Садись, Паша, - проговорил Анцыферов, слабо махнув рукой. Пафнутьев поразился его голосу - звучал он непритворно скорбна. Всмотревшись в лицо прокурора, Пафнутьев увидел и усталость, и горечь, и готовность поступить, как угодно твердо с ним, с Пафнутьевым.
– Как провел выходные?
– Знаешь, Леонард, пошли такие белые грибы.., Я был потрясен. Громадные, чисты, ни единого червячка... А в сумерках светятся, будто изнутри их кто-то подсвечивает... Кошмар какой-то! Но самое главное - я поймал вот такого окуня, - Пафнутьев показал, какого окуня ему удалось поймать - от кончиков пальцев до локтя.
– Надо же... А почему, Паша, ты не спросишь, как я провел выходные?
– Леонард! Скажи, пожалуйста, как ты провел выходные? Уверен, что многим утер нос, а?
– В основном, мне утирали, Паша, - и опять в голосе Анцыферова явственно прозвучала усталость.
– Почему ты нарушил нашу договоренность, Паша? Почему не отпустил этого подонка, этого кретина, как мы с тобой и договаривались? Почему ты всех нас послал к какой-то там матери - и меня, и Колова, и Сысцова?
– Леонард!
– вскричал Пафнутьев, но Анцыферов не дал ему продолжить.
– Ты думаешь мы не знаем, кто такой Амон? Думаешь, что ты один такой умный да проницательный?
– Я так не считаю!
– Если все пришли к тебе на поклон, то это вовсе не значит, Паша, что ты можешь всех нас посылать подальше.
– Когда вопрос о его освобождении был решен и я оформлял ему пропуск, а Дубовик уже снял с него наручники, этот Амон начал вести себя совершенно по-хамски! Он грозился кровавыми разборками, он такое нес...
– Не надо, - Анцыферов поднял дрожащую ладонь и Пафнутьев понял, что в эти выходные и прокурору пришлось принять несколько лишних рюмок.
– Амон злобный пес. И он лает, когда ему это подсказывает его собачий разум, собачья натура, собачья злоба.
– Леонард! Спроси у Дубовика...
– Заткнись, Паша. Мне плевать на Дубовика и на все, что он скажет. Даже если бы этот дерьмовый Амон искусал вас обоих в кабинете, ты должен был отпустить его. Потому что мы так договорились. Мы! А не он!
– Когда Колов...
– Ты думаешь, что Колов бросил своих баб, свои баньки, заботу о бабках и примчался сюда ради Амона? Он примчался сюда, потому что его послал Сысцов. Только его просьба имеет значение для Колова, для меня... Я думал, что и для тебя.
– Сысцов мне не звонил!
– отчаянно воскликнул Пафнутьев, задыхаясь в обвинениях и разоблачениях.
– Еще чего не хватало, - усмехнулся Анцыферов.
– Ты, Паша, всех нас очень подвел. Причем, сделал это сознательно, расчетливо, злонамеренно.
– Если этот Амон такая значительная личность, то кто вам мешал отпустить его без меня?
– Уже отпустили.
– Значит, все в порядке? Справедливость восторжествовала? Закон и право на высоте? Любимый город может спать спокойно? И видеть сны?
– Паша, - Анцыферов вздохнул, глядя в окно, и его лицо, освещенное белесым светом серого дня, казалось необыкновенно бледным, даже изможденным, - Паша... Шутки кончились. Ты знаешь, что произошло с Амоном в эти два дня?
– А что с ним могло произойти в камере? Он под охраной, под защитой... Посторонних там быть не может.
– Там и не было посторонних. Там были все свои. И камера, Паша, вся камера... Трахала этого Амона двое суток подряд. Сегодня утром его вывели под руки.
– Он не мог позволить так обращаться с собой. У него сильно развито именно мужское начало, - неуверенно проговорил Пафнутьев, потупив глаза.
– Ты не знаешь, как это делается? Они набросили ему на шею полотенце, придушили настолько, что он начал сучить ногами, а уж потом принялись использовать.
– Сколько же их там было, в камере?
– Он - тринадцатый.
– А!
– обрадованно воскликнул Пафнутьев.
– Этим все и объясняется. Чертова дюжина!
– Заткнись. Трое по дряхлости оказались ни к чему неспособными, а остальные девять человек поработали на славу. Повторяю, Паша, его вынесли. Его трахали двое суток... И не только в задницу. Ты понимаешь, о чем я говорю?
– Приблизительно, - кивнул Пафнутьев.
– Чтобы ты понимал не приблизительно, а в полной мере, я тебе кое-что объясню. Так поступают с теми, кто проходит по делам об изнасилованиях. Почему в камере решили, что Амон - насильник? У него много недостатков, у него дурное воспитание и отвратительные привычки, он злобен и безжалостен... Но он не насильник, Паша?