– Понял, - кивнул Амон, не поднимая головы, но Пафнутьев поймал его торжествующий взгляд.

Начальство потоптавшись, ушло. Худолей успел юркнуть в дверь еще раньше и в кабинете сразу стало просторнее - остались Пафнутьев, Дубовик и Амон. Некоторое время все молчали.

– Ну что, начальник, - Амон поднял голову, в упор посмотрел на Пафнутьева.
– Пора прощаться. Рад был познакомиться... При случае загляну как-нибудь.

– Загляни, - вздохнул Пафнутьев.
– У тебя все в порядке?
– спросил он у Дубовика.
– В случае чего, есть все необходимое для жестких процессуальных действий?

– Да.

– Вы про меня не забыли?
– напомнил о себе Амон.

– Только о тебе все наши мысли и чаяния, - искренне ответил Пафнутьев.

– Давай, начальник, отстегивай, - Амон протянул руки, схваченные наручниками.

– Придется отстегнуть, - согласился Пафнутьев, но почувствовал, как что-то тяжелое, несуразное заворочалось в нем. Отяжелели, как после укола губы, руки налились тяжестью, словно какая-то сила придавила их к столу. Это случалось нечасто, но каждый раз неожиданно. Совершенно не думая, он поступал и принимал решения в доли секунды. Да, это были чреватые решения, но он о них не жалел, потому что в конце концов они были вызваны не расчетами и прикидками, за ними стояла праведная ярость.

А Амон, простоватое дитя гор, ничего не подозревал.

Он полагал, что все указания даны и никто не осмелиться нарушить приказ большого начальника.

Он думал, что назад пути нет.

Он ошибался.

Анцыферов знал. Колов и Сысцов знали, что с Пафнутьевым расслабляться нельзя и уж ни в коем случае недопустимо позволять себе малейшее пренебрежение. Пафнутьев и сам не догадывался, каким дьявольским самолюбием наделила его природа. И если прикидывался дураком, простофилей, позволял себе быть сонным и непонятливым, то шло это от бесконечной самоуверенности - его не убудет.

– Не знаю даже, как нам теперь быть с машинами, - улыбнулся Амон в глаза Пафнутьеву.
– Дороговаты они теперь, начальник... Долго копить деньги придется при твой зарплате... Накопишь - скажешь... Помогу.

– Разберемся с машинами, - Пафнутьев все еще держал себя в руках, хотя где-то в нем уже прозвучала команда на полную свободу слов и действий.

– "Девятку", говоришь, хочешь?
– издевался Амон.
– Все хотят "девятку". Но и бензин дорогой... Кобыла дешевле обойдется, начальник...

– Да, кобыла дешевле, - уныло согласился Дубовик и, подойдя к Амону, снял с него наручники. Потом тяжело вздохнул, как может вздохнуть человек, который неожиданно и несправедливо лишился новенькой "девятки", сунул наручники в стол, сдвинул Амону протокол допроса.
– Подпиши, дорогой... И катись на все четыре стороны.

– Тебя ведь генерал ждет, - добавил Пафнутьев.
– Банька, небось, намечается?

– Может, банька, может, девочки... Тебе-то что? У вас вон сколько бумажек... Копайтесь! До утра хватит, - Амон усмехнулся, подписал протокол. Но после этого сдвинул листки от себя так резко и небрежно, что они вразлет свалились на пол. Пафнутьев, кряхтя, нагнулся, поднял несколько листков, за одним полез под стол, став на колени, потом шарил по полу в поисках затерявшейся скрепки. Амон и не подумал помочь ему, из чего Пафнутьев вполне обоснованно заключил, что тот сбросил листки сознательно. Наконец, весь протокол был собран, разложен по страничкам, копии скреплены скрепками. Дубовик наблюдал за Пафнутьевым с недоумением, но молчал, ожидая, чем все это закончится. Амон тем временем рассовал свои вещи по карманам, не забыл и снимок - сунул его между страничками блокнота.

– Собрался?
– спросил Пафнутьев.

– Все, начальник. Счастливо оставаться.

– Подожди, - остановил его Пафнутьев.
– Пропуск подписать надо.

– Подпиши, - снисходительно обронил Амон.
– Знаешь, начальник, есть такие стихи... Но он не знал в тот миг поганый, на что он руку поднимал! Слышал?

– Слышал. Только миг не поганый, а кровавый.

– Будет и кровавый.

– Не понял, - Пафнутьев опять с болезненной остротой ощутил громоздкое напряжение в груди.

– Поймешь. И помощник твой, который в ресторане был... Тоже все поймет. И красотка ваша лифтовая...

– Напрасно ты так, Амон, - усмехнулся Пафнутьев побелевшими губами. Ох, напрасно, - но пропуск подписал и вручил Амону.
– Как бы не пожалеть.

– А шел бы ты, начальник, подальше! Видели мы вашего брата перевидели. И трахали, кого хотели - за бутылку ситра, за гнилой банан, за кусок колбасы. Недорого берут ваши красотки. И будем трахать, кого захотим.

Пафнутьев неожиданно улыбнулся широко и почти радостно, с нескрываемым облегчением. Все его тягостные колебания кончились, кончилась невыносимая борьба с самим собой. Уже не имело значения ничего, кроме его собственного решения. Только он, только его противник и больше нет никого на белом свете. Раз он пожелал перейти на личное, перейдем на личное. И Пафнутьев освобождение перевел дух и получилось у него это так естественно и неподдельно, что Амон даже удивился. Он хотел было выйти, но Пафнутьев опять остановил его.

– Подожди, - сказал он.
– Торопишься, красавец... Я же печать не поставил на пропуск... Тебя не выпустят.

Пафнутьев вынул из стола печать, подышал на нее, не глядя, протянул руку за пропуском. И Амон, простодушное дитя гор, не заметив, что вся атмосфера в кабинете за последнюю минуту резко переменилась, отдал пропуск Пафнутьеву. Тот взял его, вчитался в мелкие строчки, потом сосредоточенно, не торопясь, разорвал сначала вдоль, потом поперек, а в заключение бросил клочки бумаги в мусорную корзину. Потом так же легко, сосредоточенно вынул из стола Дубовика наручники и прежде, чем Амон успел сообразить, что происходит, а происходило в его понимании нечто невозможное, чудовищное, обратное. Это все равно, что камень вдруг полетел бы к облакам, а не упал бы в ущелье, или горный ручей вдруг потек бы вверх по скалам, или яблоко, вынырнув из травы, взлетело бы к ветвям. Он только хлопал глазами, а наручники за эти недолгие секунды с сухим металлическим звуком защелкнулись на его запястьях.