— Ты на этикетку бочку не кати, — строго сказал Халандовский. — В черном и в гроб кладут, и на свадьбу идут. Ты, Паша, на меня надейся, но не очень. Ладно?

Даже нашего с тобой сегодняшнего милого разговора достаточно, чтобы меня убрать. Даже этой малости, Паша!

— Как его зовут? — спросил Пафнутьев.

— Кого? — невинно вскинул брови Халандовский.

— Аркаша... Мне больше ничего не надо... Скажи, как его зовут?

— Хорошо... С одним условием...

— Принимаю.

— Никогда, никому, ни во сне, ни наяву ты не скажешь...

— Не скажу.

— Хорошо... Этим маленьким щупальцем, которое называется «Фокусом», заворачивает некий человек по фамилии Шанцев. Борис Эдуардович Шанцев. Бывший спортсмен, участвовал в каких-то соревнованиях, получал медали... Он и сейчас следит за собой, не пьет, в отличие от некоторых моих друзей, что заранее дает ему хорошие шансы на победу.

— Не дает, — перебил Пафнутьев.

— Почему?

— Как говорят хохлы... Если человек не пьет, то он или хворый, или подлюка. Нас с тобой это не касается. Непьющий человек ограниченнее в своих поступках.

— Не надейся на это, Паша. У Шанцева нет ограничений ни в чем. Полный беспредел.

— Беспредел — это тоже ограниченность.

— Хорошо, что ты так думаешь, хорошо, что водка не лишила тебя ясности мышления, твердости убеждений, благородного безрассудства. Значит, ты настоящий человек. Значит, я угощаю тебя хорошей водкой. Если не возражаешь, я наполню наши дружеские бокалы.

— Не возражаю. А самый главный?

— Зачем он тебе, Паша? Ты вышел на «Фокус» — вот и воюй с ним, одерживай заслуженные победы, получай награды...

— Как его зовут?

Халандовский молча разлил густую холодную водку по стопкам, не торопясь завинтил крышку на бутылке, основательно установил ее на столе, втиснул между тарелок, вздохнул и, словно решившись прыгнуть в холодную воду, произнес:

— Бевзлин. Анатолий Матвеевич Бевзлин.

— Председатель правления банка?

— Да, — кивнул Халандовский. — Это он.

— Надо же...

— Знаешь, Паша, — медленно проговорил Халандовский, — у меня такое чувство, что начиная вот с этой минуты жизнь моя пойдет иначе. Печальнее и беспросветнее. И твоя, Паша, тоже.

— Ты забыл о Бевзлине... А как пойдет его жизнь?

— Немного хлопотнее, нежели прежде... Но его хлопоты будут не слишком продолжительными. У него давно нет врагов, Паша. Его окружают одни друзья. А врагов нет.

— Куда же они подевались?

— Знаешь, все они почему-то умирали.

— Съедали, наверное, что-нибудь плохое?

— Свинцом давились. Иногда Бевзлин позволяет себе немного пошалить — дает возможность милиции найти голову того, руку другого, ногу третьего... Шутки у него такие. Юмор. Понимаешь, Паша, природа юмором его наделила. Своеобразным таким, неподражаемым юмором. Будем живы, Паша! — Халандовский поднял стопку, подождал, пока к нему присоединится Пафнутьев и, чокнувшись, решительно опрокинул ее в рот, выпив одним глотком.

— Будем, — согласился Пафнутьев. — А он тебе не мешает жить? Не мешает радоваться весне, солнцу, пробуждающейся после зимней спячки природе?

— Бевзлин? Нет. Нисколько. Скажу больше — он мне очень помогает.

Дороговато, правда, берет за это, почти все забирает, но и помощь его неоценима.

— В чем же она выражается?

— Жить дает.

— Да на такого человека молиться надо! — воскликнул Пафнутьев.

— Молюсь.

— Ну, что ж... Постараюсь повидаться. О впечатлениях доложу.

— Не доложишь, — тихо, но твердо проговорил Халандовский. — Вашего брата он не принимает.

— Примет.

— Считай, что тебе крупно повезет, если удастся связаться с ним хотя бы по телефону.

— Тогда придется его банк брать штурмом.

— Не возьмешь. Его оборонительные силы превосходят твои возможности.

— А танки, самолеты?

— Предусмотрено, — сказал Халандовский без улыбки. — Предусмотрено, Паша.

— Даже так, — озадаченно проговорил Пафнутьев. — А иногда, говоришь, у него возникает желание пошутить?

— Возникает.

— Так вот откуда появилась рука в холодильнике...

— Не понял?

— Да это я так, с собой беседую.

— С собой можно, — кивнул Халандовский. — Это безопасней.

— А с тобой?

— И со мной можно... Но уже не так безопасно. Я, ведь, Паша, живой человек. Я и дрогнуть могу.

— Врешь, — с неожиданной жесткостью проговорил Пафнутьев. — Не можешь ты дрогнуть. И мне не позволишь. И нечего мозги пудрить.

— Спасибо, Паша, — Халандовский приподнялся из кресла, дотянулся до Пафнутьева и поцеловал его в щеку. — Спасибо, — повторил он, опустившись в кресло и незаметно смахнул слезинку со щеки. Постарел Халандовский, постарел, чувствительным сделался, каждое доброе слово вызывало в нем такую волну искренней благодарности, что доводило до слез, причем, этих своих слез он даже и не стеснялся. Значит, постарел.