— Избранное, чисто мужское общество, — охарактеризовал компанию Федя-массажист. — В строгом английском духе?..

Действительно, женщин за столом не было. Жена Галузина хлопотала на кухне, а остальные были приглашены без жен. Только для Кочетова тренер сделал исключение.

— Можешь привести подругу, — сказал он.

Но Кочетов пришел один. Кого позвать? Аня давно уже работала в Луге…

— А почему подсудимый опоздал? — грозным прокурорским тоном спросил Гаев.

Кочетов вместо ответа вытащил из карманов две бутылки и потряс ими над головой.

— Вино? — все так же грозно допрашивал Гаев. — А тренер разрешил?

— Разрешил, разрешил, Николай Александрович, — вмешался Галузин. — По поводу рекорда разрешил выпить и даже сигнал на сон отменил. Сегодня, по случаю такого праздника, позволяю не ложиться до утра!

Вместе с вином Леонид вытащил из кармана телеграмму. Гаев прочитал ее про себя, усмехнулся и снова прочитал вслух:

«Поздравляю (точка). А нос не задирай (точка). Все равно рекорд отниму (точка). Важдаев».

Все засмеялись.

— Боевой парень! — сказал Гаев.

— Тигр! — воскликнул Галузин.

Первый тост провозгласил бухгалтер Нагишкин.

— За вашу великолепную вчерашнюю победу! — торжественно сказал он Леониду.

Все встали, звеня рюмками.

— И за будущие твои победы! — прибавил Галузин, чокаясь с Кочетовым.

За первым тостом последовали другие. Гости пили, ели, шутили, смеялись. Галузин, как заботливый хозяин, завел патефон.

И все-таки настоящего веселья, такого, когда забывают все печали и горести и на душе остается только радость, не было. В полночь кто-то включил радиоприемник. Передавали последние известия. Диктор сообщил, что семь гитлеровских офицеров устроили дебош в парижском ресторане. Они выгнали оттуда французов, а двум парижанам, не пожелавшим стоя приветствовать захватчиков, фашисты пивными бутылками проломили черепа.

— Страдает земля! — гневно сказал Гаев. — Подумать только — всего через сорок два дня после перехода границы фашисты взяли Париж! Продали свою родину французские министры.

— Продали Францию! — повторил вслед за ним Леонид. — Да одну ли Францию? Голландия, Польша, Дания и Норвегия, и Бельгия под игом Гитлера.

— Зарвался этот молодчик. Думает, он новый Наполеон, — хмуро сказал Иван Сергеевич. — Но и Наполеона русские били!

Галузин неожиданно резким, стремительным движением сорвал с гвоздя саблю и, обнажив клинок, молодцевато закружил его над головой и со свистом рассек воздух.

— Есть еще порох в пороховницах! — засмеялся он. — Хватит силы унять этого бандита!

Леонид взял саблю из рук тренера, чтобы снова повесить ее на стенку, и случайно заметил полустертые буквы, выгравированные на холодной, матовой поверхности клинка. Он подышал на стальной клинок, протер его рукавом, присмотрелся и разобрал короткую надпись:

«Ого! Герой мой «казак», — с уважением подумал Кочетов.

— Силы-то хватит, — уверенно подтвердил Николай Грач. — Но как подумаешь, какую мы жизнь наладили, и вдруг — война начнется — злость берет. У нас позавчера новый пресс пустили. Игрушка в сто тонн. Верите ли, — носовым платком по станине проведешь — ни пылинки. Культура! Эх, да что там!.. Сейчас только жить да жить, строить да строить…

Лишь под утро стали расходиться гости. Кочетов оставил у Галузина незаметно задремавшего в углу Алексея Совкова и вместе с Гаевым вышел на улицу.

Ленинград еще спал. Только дворники, похожие на продавцов в своих белых передниках, поливали улицы: весело, с шумом и фырканьем била струя воды, рассыпаясь в вышине на тысячи сверкающих брызг.

Небо над городом было ровное-ровное, гладко-голубое, словно эмалированное.

Мимо бесшумно проехали по асфальту два грузовика, сплошь заставленные белыми бидонами.

Леонид повел Николая Александровича к себе. Трамваи еще не ходили, а Гаев жил далеко, в Удельной.

Вдвоем они вышли на Неву. Возле Академии художеств дремали невозмутимые каменные сфинксы. В реке покачивались на якорях огромные металлические бочки для швартовки кораблей. Мелкие волны лениво набегали на гранит. В прозрачной дали вставало солнце.

Начинался новый день — девятнадцатое июня сорок первого года.

Где-то в ночи сухо, как выстрел, хрустнул сучок. Четверо людей, идущих при слабом свете луны глухой лесной тропинкой, мгновенно остановились и замерли. Несколько минут все чутко прислушивались.

В лесу было тихо. Так тихо, что даже не верилось, будто днем здесь шли ожесточенные бои. После недавнего грохота орудий и треска пулеметов эта тишина казалась неестественной и подозрительной.

Вдруг по вершинам сосен ударил яростный порыв ветра. Лес сразу ожил и загудел. Но ветер стих так же внезапно, как и налетел. Снова наступила тревожная тишина.