– Стой, – прервала его Марианна. – Я больше не могу. Давай сядем…

Она рухнула на скамейку у аллеи и простонала.

– Положи ноги на сиденье, – сказал Робер. – Обопрись спиной мне о спину и расслабься.

Они посидели так, привалившись спина к спине, и Робер ощущал всем своим существом ее усталое дыхание, ее пульсирующее тело – тело уличной женщины, но теплое и живое среди мрака и одиночества ночи.

– Дай сигарету.

Марианна подала ему пачку через плечо.

– Значит, ты должен быть доволен, что не слышал самого худшего?

– Должен быть, но вот нá тебе, не доволен. Только не потому, что столкнулся с женщиной, которая шокировала мою мораль, а потому что женщина эта оказалась в точности того же качества, что и я, – испорченная и испачканная точь-в-точь, как я сам.

– Что? Уж не занимался ли и ты этим ремеслом?

– Почти.

– Нет, ну ты не станешь меня убеждать, что ты – один из «теть».

Он рассмеялся кратким невеселым смехом.

– Это не единственный способ. Человек не обязательно продает себя мужчине. Женщины-клиентки тоже попадаются.

– Богатая была?

– Очень.

– И страшная?

– Очень.

– Естественно. Красивые находят себе мужчин, не покупая. Продать себя красивой трудно.

– Дело не в том, что я себя продал. Я продал другое, Марианна. Свое искусство.

– Ну, что ж тут такого плохого. Насколько я знаю, человек для того и рисует, чтобы продавать.

– Ты не понимаешь. Душу я свою продал. Вот что я хотел сказать.

– Извини меня, но в таких вещах я действительно не разбираюсь. Не сильна я в тоске по невидимому.

– Только должна ты знать, – и говорю я это не из хвастовства, – что я долго боролся и не упал от первого удара, а мне пришлось получить много ударов, и тяжелых, прежде чем я упал. И если я себя продал, то продал не по доброй воле, как ты.

– Не вижу разницы. Впрочем, если тебя это успокаивает…

Она отодвинулась от его спины.

– Ох, ноги мои. Задавила тебя?

– Нисколько. Наваливайся свободно.

Он снова ощутил полную теплую спину.

– Мы связаны, как сиамские близнецы…

– Какие близнецы?

– Нет, ничего.

– Расскажи про ту, страшную.

– Чтобы рассказать тебе про страшную, нужно рассказать сначала про те десять лет нищеты и про то, как я ходил от торговца к торговцу с картинами под мышкой и как производил серийно акварели по два франка за штуку для старьевщиков по набережным, и как стал уличным фотографом, и как потом меня взяли фотографом порнографических снимков, и как я сидел два месяца в тюрьме, и как много раз чуть не умирал с голоду и разное другое такое же.

– Ничего, хорошо, не перечисляй. Рассказывай. Это снимает с меня усталость – слушать.

– Брось! Запутанные это дела. И забытые.

– Ну, расскажи тогда про страшную.

– Страшная и богатая. Этим исчерпывается все. И надменная, ко всему прочему, как английская королева. У отца ее магазин картин, но всеми делами заправляет она. Если это тебя живо интересует, могу дать адрес дома.

– Почему нет! Папаша может пригодиться.

– Прекрати!

– Тебя это шокирует?

Он промолчал.

– Папаша делает то, что скажет ему Жизель, дочь. Жизель сидит за письменным столом в глубине магазина, склонив напудренную морду над ворохом бумаг, и заключает сделки по телефону. Такой я ее увидел, когда в первый раз вошел со своими жалкими полотнами под мышкой.

– Это не для меня, – сказала она, даже не посмотрев на картины.

– Я недорого продаю.

– А я покупаю только дорогие работы. Это не для меня, говорю вам.

И поскольку я все еще не уходил, она подняла голову, и что-то как будто дрогнуло у нее во взгляде, потому что выражение у меня, наверно, было совсем отчаянное.

– Потому что ты ей понравился, – поправила Марианна.

– Да, скорей, поэтому. Так или иначе, она оставила бумаги и посмотрела на меня: «Господи, в этом городе тридцать тысяч художников, а они все новые и новые приходят и мечтают о славе Пикассо, и голодают как собаки, вместо того, чтобы поискать себе где-нибудь зарплату, как все люди.»

– Покажите мне ваш товар!

Я расставил полотна вдоль стены. Их было три, и на первом я изобразил двух человек – мужчину и женщину, облокотившихся на перила моста.