– И зачем тебе понадобилось это изображать? – полюбопытствовала Марианна.

– Это были два человека – мужчина и женщина: он стоял в фас, небрежно опершись локтями о перила и опустив взгляд, а она повернулась спиной, лицом к реке, и в этом и была вся картина.

– Не вижу никакого смысла.

– Смысл невозможно рассказать, он был внутри картины, в позах этих двух, выражающих отчуждение, в скуке на мужском лице, в скорби женской спины. Развязка, расставание, пауза перед расставанием.

– Мне это кажется очень тоскливым, – заметила Марианна. – И совершенно банальным. Хотя я не разбираюсь в этих твоих работах.

– Но в том-то и дело, что в жизни это банально, а никто не догадался сказать это в картине. В том-то все и дело, что мы проходим мимо таких вещей, потому что они банальны, и уходим рисовать тело своей любовницы…

– Ну ладно, а что сказала та, страшная?

– Вторую картину я окрестил «Воскресенье», – продолжал словно про себя Робер. – Я ее очень любил, эту картину, и она представляла мансарду с задымленной стеной и с худенькой полуголой девушкой, которая гладит себе праздничную юбку…

– Еще одно открытие.

– По-моему, я хорошо передал этот жалкий интерьер и жалкую наготу этого худенького существа, и, может быть, часть ее жалкой надежды, что уж это-то воскресенье не будет таким же, как все остальные, что это-то воскресенье станет настоящим праздником. И в лице, по-моему, было выражение, и тело было хорошо погружено в сумерки, и луч от невидимого окна в крыше косо опускался на грязную стену и на жалкое худое плечо…

– Боже мой, у тебя глаза на одно тоскливое. Да располагай я деньгами украсить комнату, я бы купила себе какой-нибудь пейзаж с пальмами и морем – с чем-нибудь красивым, а не таким, как то, что у меня каждый день перед глазами.

– Если есть деньги, возьми себе лучше настоящую пальму. Это еще приятнее.

– И настоящее море?

– Почему нет. Съезди на Лазурный берег – пальм и моря, сколько хочешь. Ты смешиваешь картины с курортом.

– На курорте я была только раз. Но это – одна из моих грязных историй, потому что богач мой оказался никаким не богачом, а каким-то мошенником и проиграл свои деньги, сколько у него было, в казино, а я еле-еле обратно вернулась.

– На гостиничной кровати, наверно, на дорогу заработала.

– Не важно. Расскажи лучше про ту, страшную.

Робер молчал.

– Ну, расскажи! Чего ты замолчал?

– Вот ведь каков человек, – сказал всё так же, словно про себя, Робер. – Постоянно повторяю себе, что это – прошлое, меня не касается – ни меня, ни былой Mарианны, – а стоит только подумать, как ты с этими стариками извращенными вертопрашила – и как будто кто-то желудок мне горстью мнет. Отвратительно.

– Нет, правда, тебя-то это каким боком касается? Ты что, ревнуешь, что ли?

– Пожалуй, да; похоже, что ревную. Ревную, как будто ты мне жена. Как будто ты мне жена, без которой я не могу.

Она ничего не сказала, словно не слышала. Потом чиркнула спичкой. Зажгла сигарету.

– Ты так и не дорассказал мне про ту, страшную.

– Рассмотрела она мои работы. Без особого интереса, впрочем.

«Умелость у вас есть, – вынесла она приговор. – Но никакого понятия о том, что творится сегодня. Подобные работы непродаваемы… Я не утверждаю, что если вы перейдете на другие, то непременно преуспеете, но с такими, как эти, неуспех вам гарантирован на 100%.»

Разглагольствований такого рода я уже слышал много и стоял и слушал лишь потому, что что-то говорило мне, что пытаться нужно до конца.

– Вы правы, – согласился я, – но работы эти я делал для самого себя. Не на продажу.

– Но вы ведь их предлагаете.

– Предлагаю, потому что уже месяц без крыши над головой и потому что со вчерашнего дня у меня еще не было ничего во рту, и потому что мне больше нечего предложить. И если непременно нужно будет спрыгнуть с какого-нибудь шестого этажа, то я хочу, чтобы это произошло как можно позднее.

На лице у нее показалось что-то вроде улыбки и она крикнула в комнату в глубине.

– Папа, я ухожу ненадолго – пускай Пьер за магазином приглядит.

А затем мне:

– Пойдемте. Выпьем по чашке кофе.

И мы пошли в бистро на углу и пили кофе, и она заказала мне бутерброд, и потом еще один, и еще один, и мы долго разговаривали, особенно я, – потому что после того, как долго не ел, становишься просто пьян от еды, – и не знаю, что именно я говорил: про Ван Гога и про абстрактное искусство, и про все такое прочее, – а под конец она мне сказала, что я явно много читал и видел, но все это перемешалось у меня в голове в кашу.