– Фостимин недостаточно эффективен. Он пока действует лишь как ингибитор. Болезнь не развивается, но, видимо, личинки не убиты. Организм ваш сильно истощен, справиться с ними не может. Биохимики подсоединяют к фостимину различные активные прицепы, но им необходимо время...

– А у нас его нет, - закончил за профессора Евгений Максимович.
– Сколько же мне осталось, по вашему мнению?

– Я уже говорил, что ваше положение не так плачевно, как предполагаете вы.

– Откуда вы знаете, что предполагаю я?
– Разве мы, коллега, мало изучали психологию больных?
– Значит, у вас что-то есть на уме. Выкладывайте, сказал Евгений Максимович и сам удивился тому, что говорит так, как профессор Стень.

Владимир Игнатьевич, наверное, тоже отметил это и улыбнулся краешками губ.

– Раскладка у нас такая, что сроков назвать не могу. Но продержаться надо, может быть, и побольше месяца. В любом случае необходим стимулятор сильный и специфический...

– А его нет, - вставил Евгений Максимович.

– Он есть, но опробован мало, очень мало, - сказал Владимир Игнатьевич и подумал: "...несмотря на все усилия мои..." - Мы выделили этот стимулятор из самих личинок. Им он необходим, чтобы организм-пристанище не погиб раньше, чем закончится их развитие. А оно длится две-три недели...

"Достаточно было нам с Петей проронить несколько слов - и они вызвали у него цепь ассоциаций. Для нас это были обычные, будничные наблюдения, а у него они породили новую мысль, и за нею последовало немедленное действие. Удивительный человек - с молниеносным воображением и точным расчетом, самолюбивый, часто предпочитающий перестраховаться и переложить ответственность на других и в то же время рискованный, безразличный и заботливый, многоликий и противоречивый, Может быть, именно такие необходимы в наше время больше, чем мы с Петей?"

Евгению Максимовичу казалось, что думает он о профессоре Стене как о постороннем человеке - думает достаточно объективно. Но за всеми его рассуждениями скрывалась одна главная мысль - надежда: "Может быть, он сумеет спасти меня?" Слова профессора о сроках застряли занозой, и он проронил в ответ:

– Всего две-три недели... Слишком мало...

– Еще две и еще... Как в песне, "еще много-много раз". Вводить необходимо каждые две недели.

Их взгляды встретились. И снова, как это случалось неоднократно, они молча сказали друг другу больше, чем могли вымолвить.

– Давайте бумагу еще для одной расписки, - проговорил Евгений Максимович.
– Раз уж я все равно превратился в подопытного кролика...

Он долго лежал неподвижно, совершенно обессиленный разговором. А как только закрыл глаза, снова погрузился в волны кукурузного поля, где его ожидала смертельная опасность...

Он застонал и раскрыл глаза. В палате было уютно, мягко светились плафоны, тихая музыка долетала из магнитофона - его любимые мелодии. Это был мир, созданный человеком вокруг себя, чтобы отгородиться от мира природы. И все-таки человек покидает его и уходит туда, где родились его давние незащищенные предки, где на каждом шагу, в каждой встрече с прекрасным или уродливым, в каждом глотке свежего воздуха его подстерегает опасность. И, возвращаясь в созданный им, свой знакомый - до винтиков - мир, он в самом себе несет отраженную многоликость мира, в котором был рожден, он сохраняет ее в своих поступках и делах, она необходима ему, чтобы выжить, и только немногим очень редко удается преодолеть ее. Тогда человек как бы излучает вспышку света, уходящего на много лет вперед, чистого, яркого и мощного, как луч лазера.

Музыка убаюкала Евгения Максимовича, глаза сами собой закрылись. И снова он вышел в зеленое море, где сверкало безоблачное небо и ласково грели солнечные лучи. Ему редко выпадало быть на природе, свежий воздух опьянял его, в лучах была неизъяснимая нежность, и они усыпляли. И вот в этом раю поднялась на тонких крыльях мушка и стала летать над ним, сужая круги. А он так устал, что не мог взмахнуть рукой, чтобы отогнать ее...

XII

– Как наш больной?
– Плохо. Гемоглобин опять начал падать. Неприятно засосало под ложечкой. "Столько усилий - неужели напрасно?" - Вводили по второй схеме?
– Сделали все и по второй и по четвертой. Надо бы попробовать еще дополнительное переливание крови напрямую, но в этой ситуации... Врач мялся, недосказывал... Стеня охватило глухое нетерпеливое раздражение. Он опять чувствовал против себя ту же "руку". Непобедимую. В своей жизни он научился достойно встречать любых противников - еще со студенческих времен, с тренировок по самбо, с научного кружка с его диспутами. Но этот постоянно загонял его в угол одним и тем же приемом, имя которому - цейтнот. Ибо у Противника всегда имелся избыток времени, а Стеню приходилось считать минуты... Что же, смириться? Признать поражение? Раздражение нарастало. Профессор спросил, и его голос звучал глухо и грубо: - Что "в этой ситуации"?
– Ну, сами понимаете, с донорами сложно...
– Вы, надеюсь, объяснили, что мы примем все предупредительные меры? Заражение практически исключено.
– Но...
– А практиканты? Вот, например, Скутаренко...
– Не подходит группа крови. У больного - нулевая.
– Помню. А доктор Ревинская? На бюллетене. Завтра выйдут новые практиканты. Может быть, среди них...

– До завтра ждать рискованно. Взгляд Стеня стал сверляще острым, врач понял его по-своему, сжался, забормотал:

– Моя группа крови тоже не подходит...

– Ладно, идите в манипуляционную. Готовьтесь к переливанию.

– Но донор...
– Будет. У меня - нулевая.

XIII

Золотисто-черная мушка поднялась из камышовых зарослей. Уходящие лучи солнца, уже не страшные ей, играли радугой на крыльях. Мушка летела, вся исполненная ликующей радостью - так можно было бы на человеческом языке выразить это ощущение, - радостью и значительностью того, что ей предстоит совершить. Она несла в себе умноженную в личинках саму себя. В этом заключался смысл ее бытия. Предвкушение материнского блаженства удесятеряло ее силы, и она зорко рассматривала мир, разбитый на десятки осколков, своими фасетчатыми глазами, а обоняние и чувствительные к звукам волоски наполняли его знакомым ей содержанием. Вот они принесли сигнал, и она изменила направление полета. Вскоре цель уже четко отразилась и в глазах - приятно пахнущая, желанная, благодаря которой можно совершить великое блаженное таинство продолжения рода.

Чуть вздрогнуло красивое брюшко, словно одетое в фольгу, на голове задвигались челюсти - два острых стилета, способные неслышно проткнуть кожу и подготовить для личинок пристанище.

Мушка сужала круги, присматриваясь к цели. Она с рождения знала свою легкую уязвимость и готова была при малейшем движении цели изменить полет, унестись подальше и продолжать поиск - вечный поиск ради детей своих. Но цель была неподвижна, доступна - и мушка, будто легкая фея, опустилась на нее. Она еще не успела двинуть челюстями, как все вокруг нее изменилось: небо расчертилось белыми квадратами, дуновение ветра погасло, а главное изменился запах. Теперь он удушал. Мушка мгновенно взлетела, спасая не столько себя, сколько личинок, но больно ткнулась в сетку белых квадратов, расчертивших небо. Затем что-то больно сдавило ее, и мир опять поменялся, стал неузнаваемым.