Вольер. Бешеные голодные псы. Я и какой-то Косой.

Лишь прошептала «не надо…», когда меня поворачивали спиной специально для маленького ублюдка, но относилось это не к его потугам…

Они даже отпустили меня, похлопав по ягодице — «за послушание», и не стали завязывать рот липкой лентой, как таращившемуся на нас связанному Косому — грузному мужчине лет сорока с глазами, полными ужаса.

Мне дали набросить на себя мою куртку и надеть штаны.

Я прижала руки к животу, который горел изнутри, словно ободранная напильником рана, и послушно поплелась за ними.

У самого стола не выдержала, упала. Меня пнули, с руганью велели подняться. Помогли, обхватили, резко дернули вверх;

Поднимаясь, я ухватилась за кромку стола, качнулась и нащупала иглу, небрежно брошенную в сторонке от изъятых у меня вещей. Пьяным движением ухватила ее и поплелась дальше, прижимая к низу живота.

В холодной ночной темноте спрятала иглу, проколов, словно булавкой, штанину.

Нас подвели к бетонному приземистому зданию с железной дверью.

Мужчина что-то мычал, пытался сказать.

Парни не отвечали.

Старший открыл дверь. Косого швырнули вперед, его тело с глухим стуком ударилось о земляной пол.

— Не надо!.. — слабо взмолилась я, хватая их за одежду.

Они молча отворачивались, не очень решительно подталкивая вперед.

— Чего ж ты хочешь, дура? — сказал старший. — Не надо было лезть. Я могу только стукнуть тебя сам, а потом бросить ТУДА. Хочешь?

Я отрицательно мотнула головой, мучительно простонала:

— Не надо!

— Жить хочется, сука?! — внезапно ощерился коротышка, искаженным лицом нависая надо мной. — Проси!! — Он схватил меня за волосы, дернул так, что из глаз брызнули слезы, я, содрогаясь, заревела:

— Пусти!

— Проси, сука!! — завизжал он, свободной рукой ударяя меня по лицу.

— А то мы посмотреть, как тебя жрать будут, не можем, собачки резвые — решеточки ломают, приходится стеночки строить! Проси!!

Один из парней схватил недомерка тяжелой рукой и отшвырнул в сторону.

— Кончай! — сказал старший. И неожиданно толкнул меня вперед.

Я пролетела три шага и упала.

Дверь закрылась с тройным щелканьем замков.

Опустошение и ужас навалились вместе с темнотой, но тут же я услышала мычание связанного и бросилась к нему.

Судорожно срывая узлы веревки, я, кажется, даже завыла от возбуждения. Мне вторил скрежет отодвигаемой плиты.

Веревка подалась в полной темноте, мужчина начал подниматься, когда я почувствовала сильный собачий запах.

Откатилась в сторону, нащупывая иглу, — и тут же страх улетучился окончательно, уступая место бешеной ненависти. И желанию ЖИТЬ.

Я подалась назад, почувствовала угол комнаты, прижалась к стене.

Впереди раздался полный ужаса и боли крик мужчины, потонувший в стенах каменного мешка, там боролись — боролись насмерть.

Собаки рычали, ревели, клацали челюстями. Несколько секунд — и крики Косого стихли. Теперь раздавалось только громкое чавканье и хруст раздираемой плоти. Трясущейся рукой я нащупала три комочка, вынула их. И по одному швырнула в ту сторону, где утоляли голод псы.

Я не двигалась, только все сильнее и сильнее дрожала, без сил оседая на пол.

И через несколько секунд услышала, как мощные лапы скребут землю в моем направлении.

Я не знала, почуют ли мой страх эти псы, бешеные от горячей свежей крови. Я не знала, спасет ли меня чертов Ванин раствор и ядовитые капсулы, но точно знала, что капсул три, а собак четыре.

Впервые в жизни я с такой ошеломляющей ясностью представила, что могу умереть. Умереть, раздираемая на части проклятыми тварями!

Я не выдержала — и закричала, в этом крике выражая всю свою боль, весь страх, всю ненависть.

Из противоположного угла захрипели, задергались, жалобно заскулили, постепенно затихая.

Но последняя тварь бросилась в мою сторону.

— На! — выдохнула я, всаживая иглу в жесткую шкуру, вырывая ее, отскакивая, избегая укуса, снова ударяя.

Тварь набросилась на меня с утробным рыком, я поскользнулась, свалилась на мертвые тела, еще слабо дрожащие в агонии.

Он тут же оказался рядом, и яростная боль разорвала мне бок — НО ЭТО БЫЛА ВСЕГО ЛИШЬ ЛАПА!

Я выбросила руку вперед, загибая вверх короткую мокрую морду — ощеренная пасть обдавала смрадным дыханием и яростным рыком, — и всадила иглу туда, где должны были находиться глаза.

После первого удара он завизжал, когтями разрывая куртку и кожу у меня на груди, после второго стал биться, стремясь вырваться, и уже вырвался из моих ослабевших рук, — но тут движения его замедлились и третий удар иглы вошел очень мягко, без хруста — всего лишь с каким-то лопающимся звуком.