"В чем же дело? Неужели в том, что я сомневаюсь?..
– думал Антон.
– Сомневаться нельзя. Вон как я сгрохотал из-под потолка. Надо просто очень ярко себе представить..."

Он закрыл глаза, прижался щекой к теплому фонарю бакена и стал представлять себе, как его тело наливается легкой силой.

Что-то шелохнулось в груди. И с новой надеждой Антон почти в полный голос взвыл: "Взлететь бы! Взмыть! Дава-а-а-ай!"

Медленно и тяжело, как гусь на взлете, чиркая ногами по воде, он летел вдоль реки. Поджав под себя ноги, Антон глянул вниз и с силой оттолкнулся (мысленно) от поверхности воды. Дальше пошло легче. "Главное - абсолютная уверенность в себе. Чуть-чуть запаниковал - и чудесная способность исчезает, будто ее никогда и не было", - еще раз понял Антон.

Съежившись от холода и подобрав ноги под живот, он летел бесформенным комком вниз по течению. Из темноты вынырнул железнодорожный мост. Перевалив через него, Антон вновь опустился к самой поверхности воды и летел механически. Потом встряхнулся и подумал: "Коченею же!" Изловчившись, он стянул с себя трусы и выжал их. Стало немного теплее. Внезапно впереди показались огни, и из темноты вынырнула громада теплохода. Приглушенно звучала музыка, рокотал двигатель. С теплохода повеяло домашним уютом и теплом. Снизив скорость, Антон прошелся вдоль борта и уселся на корме. Что-то обеспокоило его. Но это что-то не укладывалось во взбаламученном сознании Верхоянцева, и он отложил всякие размышления до лучших времен. Шелестела вода. Палуба слегка вибрировала, и было тепло. На берегу уютно мелькали огоньки. Какая-то машина, мотая лучами фар, бежала вдоль берега, потом повернула, и стали видны лишь красные огоньки подфарников. Антон сидел, отходя от пережитого испуга, и старался не думать ни о чем. Это удалось ему настолько, что рядом кто-то трижды вежливо кашлянул.

Перед Антоном стоял старик.

Густые светлые усы и козырек темной форменной фуражки - первое, что бросилось в глаза.

– Летаешь?
– дружелюбно спросил владелец густых усов.

– Да так, - пожал плечами Антон, - помаленьку.

– Хорошее дело, - сказал человек в кителе, и в голосе его послышалась легкая зависть.
– Я тоже мог когда-то.
– Он покряхтел, облокачиваясь на поручни.
– Мог, да... Хорошее дело.

Они помолчали.

– Бывало, как луна... так все... не могу. Выберешься из сены, а внутри аж трепещет все. Пробежишь, оттолкнешься и - пошел... Какая гульба была! Где шабашите-то?
– спросил он осторожно.

Антон невнятно промычал что-то. Но, подумав, добавил: - В первый раз я вылетел.

– У-у-у...
– качнул головой старик.
– Тогда ты это... Не увлекайся поначалу. Сила-то, она ить от луны. Вертайся пораньше. Чтоб с запасом. А то был со мной случай, по неопытности тож... Дотянул до петухов, резвился все. И чувствую, что вышел весь. Тянул с последних сил задницей сосны сшибал. Поскидывал с себя все, силу чтоб поддержать. А луна уж блекнет. Тянул, покуда силы были, аж внутри весь выгорел. Не стерпел, упал в лес. А тайга у нас... Охо-хо... Я с-под Томска родом-то...

Старик замолчал и полез в карман. Достал трубку, пакет с табаком "Нептун". Долго сопел, покашливал, чиркал спичками.

Антон пытался вспомнить, где же он мог видеть этого старика. То, что видел - это было точно. Тут память Антона осечек не давала. Труднее было вспомнить, при каких обстоятельствах.

– Ну и что?
– не выдержал Антон.

– Пошел... пс-пс... пешком да босиком... пс-пс... Наконец трубка разгорелась, и речь старика стала внятнее.

– А нагишом-то в тайге - слыханное ли дело? Изодрался весь, опух с укусов. Мошка жрет - сил нет. Думал, не дойду. Наутро - дождь. День льет, ночь пришла - просвета нет. Иду, голову задрал... Как луна выглянет, так я уж прыжками через бурелом да чащобу. Как башку не сломал...

Старик вздохнул и выпустил клуб дыма.

– На третьи сутки вышел на базовку. Признал. Ране слыхивал, что есть такая, верст полета от нашей деревни. Еще с полдня на гумне хоронился. Мужиков нет. Бабы все. Трое их там было. Старуха, да молодая с дочкой. Не стерпел, окликнул молодуху. А та и пугаться не думала. Да...

Старик усмехнулся едва слышно.

– Вот так и вышло... День я еще у нее отходил. Отпарила она мой испуг в бане, отходила. На телеге свезла до станции. В мужнино одела и свезла. Навещал я ее потом. Поняла она, что к чему со мной в первый раз было. Тосковала, что летать не может. Уж я бился с ней, бился... Не могу, говорит, Еремей, хоть ты что со мной делай. Оно и верно. Уж коли от бога, так от бога, а нет, так не вложишь. Доколе душа болит, дотоле летать будешь. А уж коли зажил справно да сытно, то уж не обессудь - отдай, что брал. Так и расстались с Марией. А потом уж и других ведьмаков повстречал.

– Кого?
– оторопел Антон.

– Ведьмаков, - спокойно ответил старик, - которые способные. Так и на шабаш попал. Иван, кузнец с соседней деревни, свел. Он и сейчас жив: пишет когда... Там мне крепко досталось, что посторонних я в это дело впутал. Про Марию, стало быть, разговор был. Оно, конечно, и верно. Времена были - не чета нынешним. Народ шибко дремучий был. Раз-два, и петуха тебе подпустят. Особенно до баб это дело опасное. В их ить начало-то другое. В нас от мысли сила, а в их - наоборот - от души. А с душой, знамо дело, как совладать? Да баба, она баба и есть. Где не сдержится, порчу наведет... Потому и боялись огласки пуще смерти. Ну и закружило меня, завертело. А ведьмы как на подбор всегда... Наталья одна была...

– Старик закашлялся, засипел трубкой, пуская искры.

Замолчал.

– Заговорил я тебя. Светать скоро будет. Далеко лететь-то?

Антон ответил.

– М-м-м... бывал я у вас, - кивнул головой старик. И тут Антона осенило. Он вспомнил, где и когда видел этого старика. Он подходил к Антону на выставке, попросил картину, Антон даже вспомнил, что именно просил старик: "Пристань". "Волны так только у деревни моей шумят... На закате..." - бормотал он, поспевая за Антоном. Верхоянцев подошел тогда к раме, выдернул без слов картонку, протянул ее старику. И прежде чем в воздухе повисла неловкость, пожал ему руку.