Шрифт:
– Пора на шконки [10] . А там и вечерняк [11] . Курнешь? – Он достал из кармана мятую пачку "Примы".
– Курить – здоровью вредить, – ответил я назидательно, но сигарету взял.
– Здоровье… гы-гы-гы… какое в хрена здоровье? Посидишь тут с мое – чахотка насморком покажется. Так что кури, Гренадер, все там будем. И чем раньше, тем лучше. Для воли ты уже человек конченый, здесь – никому на хрен не нужный, вот и маракуй, что почем.
10
Шконки – нары, койки (жарг.)
11
Вечерняк – ужин (жарг.)
– Закрой поддувало, Жорик [12] . Пила почти девять часов зудела, теперь ты вякаешь.
– Гы-гы-гы… все, глохну… гы-гы…
Жорик, ах, Жорик… Стукачок, сука… Знал бы ты, что я тебя раскусил давнымдавно… В кореша набиваешься? Лады, я согласен. Мне ведь и нужно, чтобы ты докладывал кому надо о житье-бытье Гренадера – это такую кликуху мне вмайстрячили "деловые" зоны.
По легенде я проходил под собственной фамилией. В деле значилось и воинское звание, и то, что я воевал в Афгане диверсантом-разведчиком.
12
Жорик – вор низкого роста; здесь – кличка (жарг.)
Так мы решили с Кончаком во избежание прокола – по нынешним временам никто не мог дать гарантий, что криминальные структуры не доберутся до моего послужного списка в Министерстве обороны, где я до сих пор числился в штате 173-го отдельного разведбата войск специального назначения. И посадили меня в общем-то за типичное для нынешнего офицерского корпуса преступление – торговлю неучтенным оружием.
По легенде я толкнул ни много, ни мало – двадцать подствольных гранатометов "ПГ", двадцать шесть автоматов "АСК-74У" и еще хрен его знает сколько прочего военного имущества. Короче, схлопотал червонец по полной программе.
Естественно, о том, что я работаю на ГРУ, раскопать не мог никто – по части охраны собственных секретов наша контора, несмотря на абсолютный бардак в стране, была по-прежнему на должной высоте. – Так ты идешь или как? – спросил Жорик.
Он, как и я, курил украдкой, в рукав – в цехе курение категорически воспрещалось, и наказанием за такой проступок мог быть даже карцер. Но русский человек, благодаря своему противоречивому менталитету, на все эти правила и распоряжения как на свободе, так и здесь плевал с высокой колокольни. – Куда денешься… – вздохнул я тяжело.
И натянул на голову некое подобие старорежимной арестантской шапки – за крохотным запыленным оконцем низкое серое небо с натугой выжимало из своих неприветливых глубин занудную морось, уже неделю с завидным постоянством сеющуюся и на окруженную болотами зону, и на чахлые деревеньки в окрестностях, и на унылую тайгу, изрядно подрастерявшую свой летний наряд в преддверии осенних холодов.
В бараке шумно и душно. Бессмысленно мыкающиеся по проходам зеки галдят, бранятся – не по злобе, по привычке, – кое-кто жует заначенные с обеда куски черняшки, некоторые валяются на койках, по старинке называющихся нарами.
В дальнем конце, где места получше и почище, кучкуются хмырьки, на которых негде клеймо ставить, – "деловые", имеющие по две-три, а иногда и больше ходок в зону. Неподалеку от них разместились и "отморозки", чудом отмазавшиеся от "вышака" – расстрельной статьи.
Они болтаются, как дерьмо в проруби, между "деловыми" и "мужиками": первые терпеть их не могут изза того, что "подвиги" этих ублюдков не вписываются в своеобразный воровской кодекс, а вторые просто боятся.
– Хочешь? – сует мне Жорик в руку небольшую шоколадку.
– Отдай Маньке, – скалю зубы в ответ, – мой "приятель" без мыла лезет в…
В общем, понятно куда; очень хочется съездить по его морщинистой роже, чтобы выплевал в парашу остатки гнилых зубов, и только огромным усилием воли я отворачиваюсь и начинаю стаскивать бушлат.
Краем глаза я слежу за Жориком; его холодные, глубоко упрятанные моргалы загораются недобрым огнем, руки непроизвольно сжимаются в кулаки, но тут же, опомнившись, он льстиво хихикает и чапает к своей шконке.
Я знаю, что он, не задумываясь, всадил бы мне в бок заточку, и сдерживают его постоянную на все и вся злобу, хорошо скрытую под маской доходяги, вовсе не мои физические данные, а чья-то сильная и жестокая воля.
Манька – это опущенный. Из новеньких. Он прибыл по этапу спустя неделю после моего появления в колонии, и я мог, так сказать, воочию убедиться, что наставники, натаскивавшие меня по части нравов и обычаев, царивших среди уголовников зоны, знали свое дело туго.
Манька – довольно смазливый парень двадцати двух лет из так называемой "порядочной" семьи – попал на скамью подсудимых по статье, пользовавшейся особым неприятием в обществе отверженных.