Он спросил на своем языке, но я понял. И ничего не сказал в ответ, только посмотрел на гуркхов долгим нехорошим взглядом.

В этот момент, совершенно неожиданно для меня, мое безразличие вдруг взбурлило, и черная злоба на негодяев, посмевших нарушить спокойный мирный уклад приютившей меня деревни, начала растекаться по жилам, пробудив к жизни дремавшие мышцы и еще кое-что, сродни безумству, очень мне не понравившееся.

Они еще что-то говорили, один даже пнул меня загнутым кверху носком сапога, но я отрешенно глядел в небо, стараясь сообразить, ЧТО ворвалось в мой внутренний мирок, до сих пор мрачный и тихий, как вход в преисподнюю.

Это НЕЧТО, словно разбуженный дракон, потягивалось, зевало, обнажая чудовищные клыки, ворочалось, больно царапая когтями опустошенную душу, и яд его дыхания постепенно проникал в кровь, отравляя ее ненавистью.

Я неожиданно ощутил нестерпимую жажду – жажду убийства.

Тем временем, отчаявшись добиться от меня ответа, гуркхи обратили внимание на трепещущую девочку – она конечно же никак не могла укрыться за одиноким деревом. Разбойник помоложе, с побитым оспой лицом, торжествующе заржав, схватил ее за одежду и подтащил к моему ложу. Внучка старейшины упиралась, как могла, но не кричала, а лишь тоненько скулила, словно брошенный хозяином щенок.

Старший тоже рассмеялся и что-то сказал, показывая на мою постель. Молодой гуркх сначала вроде бы как остолбенел, а затем по его лошадиному лицу пробежала волна похоти.

Он резким движением разорвал сверху донизу ветхую одежонку девчушки и повалил ее рядом со мной, нимало не стесняясь моего присутствия; наверное, он решил, что я доходяга, а потому достоин внимания не больше, чем бревно.

От ужаса девочка потеряла голос; повернув голову набок, она смотрела на меня огромными черными глазами без зрачков, и в их глубине светилась взрослая боль поруганной женщины.

Насильник, дыша, как загнанная лошадь, со звериным рыком впился темными, как пиявки, губами в ее маленькую, еще не вполне сформировавшуюся грудь, а она все смотрела, смотрела, смотрела на меня… и мне казалось, что ее немой крик вот-вот порвет мои перепонки.

Не знаю, как это получилось, но я ударил лежащего на девочке ублюдка. Только раз ударил… куда? – не успел заметить… и он вдруг затих, а из его оскаленного рта побежала тонкая струйка крови.

Все это случилось помимо моей воли, будто руку направлял другой человек, притаившийся где-то внутри. Я даже не поднялся, просто взмахнул рукой… и все было кончено.

Странно, но я почему-то удивился и даже попытался проанализировать случившееся. Но мне не дали времени.

Старший из этих двух разбойников поначалу просто остолбенел. По-моему, он даже не заметил момент удара, так молниеносно я его нанес.

Но когда пришедшая в себя девочка выползла из-под насильника и бросилась в окружавшие деревушку заросли, а напарник так и остался лежать на земле, не подавая признаков жизни, бородач с удивленным возгласом присел на корточки и перевернул его на спину.

Увиденное настолько поразило его, что он от неожиданности дернулся и, не удержав равновесия, упал. Что-то бессмысленно бормоча, разбойник, не отрывая глаз от оскаленного в предсмертной гримасе лица младшего товарища, проелозил на заднем месте почти метр, пока наконец не поднялся на ноги.

И тут он заметил мой взгляд. Заметил – и мгновенно все понял.

Не знаю, из каких потаенных глубин моей ущербной памяти всплыло изречение, что глаза – зеркало души. И то, что увидел разбойник в этом "зеркале", наверное, сказало ему больше, чем если бы мне устроили допрос с пристрастием.

Не думаю, что на такую проницательность способен человек цивилизованный. Но промышляющий разбоем гуркх, обитавший подобно дикому зверю в горах и лесных зарослях, был гораздо ближе к природе, чем городской житель. Потому он больше доверял инстинктам, нежели многословной болтовне.

И сейчас его поистине животная реакция на увиденное подсказала совершенно точно и определенно – перед тобой враг, повинный в смерти товарища.

Взревев раненым тигром, он выхватил длинный кривой кинжал и бросился на меня, горя желанием пригвоздить чужестранца к земле – око за око, зуб за зуб, истина, впитанная с молоком матери.

Конечно, он мог позвать других, чтобы позабавиться всласть с убийцей напарника, но жажда мести и древний обычай затмили голос разума.

Гуркх ударил…

Какая сила подняла мое тело навстречу летящему мне в грудь клинку, я так и не понял. Еще час назад я лежал, будто замшелый камень, и даже справлял нужду – а для этого нужно было встать и пройти метров двадцать – только тогда, когда становилось совсем невмоготу. Все мои жизненные ритмы были замедлены, вялы и по-старчески бесстрастны.