– Где пропадал-то?
– спросил дедушка, накрывая газетой только что принесенные пироги.

– Не пропал - отыскался!
– ответил Федор.
– Это кому живется весело, тот пропадает, а нашего брата и могила не берет... В больнице лежал: думал в последний заштат выйти, - нет! выздоровел!

– Все ропщешь?
– упрекнул дедушка.

– Возропщешь, Семен Никитич, когда пять дочерей и ни одной копейки! Впрочем, я это шучу. Я после болезни что-то веселым сделался, давно таким и не бывал. Хорошо похворать. Правда, хорошо: и в тепле полежал, и кормился как следует, и чаем поили - чего еще!

– А табачку небось не давали понюхать?

– Да. Этого не давали. Скучно тому без табаку, кто привык.

Дедушка вынул из кармана серебряную табакерку, похлопал ее по стенкам, открыл и поднес Федору.

– Ну-ка, понюхай.

Придерживая осторожно широкий отвисший рукав, Федор двумя пальцами взял щепоть табаку и сунул по очереди в обе ноздри.

– Ах, хорош табачок!
– сказал он, улыбаясь.
– Очень хорош!.. Скучно без него.., кто привык.

– А ведь ты похудел, батюшка!

Федор вместо ответа провел ладонями себя по тощим бокам, по впалой груди и, помолчав, опять сказал:

– Ах, хорош табачок!

Несмотря на сырую и холодную погоду, он пришел в легкой рясе и черной соломенной шляпе. Ряса, особенно на спине и плечах, выцвела, и трудно было понять - была ли она зеленая и теперь стала желтеть, или была желтая и начала зеленеть; внизу ее образовалась уже бахрома, а воротник был в нескольких местах заштопан. Под глазами у Федора, которые он все старался защуривать, синели болезненные полоски, и мохнатые брови над ними беспокойно подергивались; волосы его были жидки и редки, но непокорны и в беспорядке дыбились на темени, отчего и казалось, будто над головой у него стоит дым - как над вулканом; и это очень подтверждало отзыв о нем благочинного, который в клировых ведомостях, в графе о поведении, написал, когда Федора увольняли за штат: "Поведения он весьма тихого, но характера горячего, а в защите своих прав и доброго имени настойчив до самозабвения..." Последнее слово было даже подчеркнуто.

– Садись-ка да расскажи, - пригласил дедушка.
– Вот пирожка не хочешь ли пожевать; не знаю только - которые с чем.

Он снял с пирогов газету и опять сказал:

– Поешь. Тут был который-то с рыбой.

– С рыбой хорошо, - согласился Федор, беря и откусывая первый попавшийся пирог.

– Постой! Ты с вареньем взял.

– Ничего, я и с вареньем люблю, - сконфузился тот.
– Хорошо тепленького проглотить... хорошо!.. Ну, вот и позавтракал; спасибо, - говорил он, вытирая сладкие губы.

– Возьми еще пирожок да чайком прихлебни.

– Спасибо. Не откажусь... Вот он и с рыбой попался.

Солененькая рыбка... хорошо! Очень соленая... прелесть!

– Ну, - проговорил дедушка, раскалывая щипцами сахар на мелкие части, у нас без тебя нового было много, а хорошего - ничего: торговля плохая, товар наш из моды выходит; не только икону купить, а и в церковь лоб перекрестить не идет наша публика, вот до чего доучились.

И ни бог и ни царь на них не потрафляют; все не по-ихнему! Крепостными хотят всех крестьян опять сделать... Нешто это терпимо!

– Не удастся им это!
– горячо крикнул Яша из-за своей конторки.
– Ни за что не допустим!

Федор в недоумении раскрыл свои большие серые глаза и глядел то на дедушку, то на Яшу, отодвинув от себя даже стакан с чаем.

– Христос с вами! Кто же этого хочет? Никто не хочет!

– Студенты хотят! Ученые хотят!

– Крепостных желают, такие-сякие!
– сердился дедушка, сжимая в кулак свою сухую, уже слабую руку.
– Надо им показать... крепостных-то!

– Да что вы, миленькие мои!
– пытался успокоить их Федор, начиная нервно гладить себя по бокам и груди.
– С чего это вы так вдруг?

Он встал, но опять сел.

– Что вы, что вы!.. И нет этого нигде, и быть этого не может, и сказал вам, должно быть, про это человек невоспитанный... худой человек!

– Вот кто сказал, - с удовольствием перебил старик, указывая на дверь, которую отворял Благодетель, входя в лавку.
– Добро пожаловать, господин! А мы как раз об теперешних делах рассуждали.

Федор поднялся со скамьи, нагнул немного голову в ответ на поклон Благодетеля и отошел в сторону, за большое распятие, стоявшее среди магазина, и оттуда глядел пристальным холодным взором на незнакомца.

– Очень рады вас видеть; садитесь, - говорил дедушка, указывая на освободившуюся скамью.
– А его можете не стесняться, - кивнул он на Федора, - это свой человек и старинный приятель.

– Духовные лица чрезвычайно желательны и должны быть украшением нашего дела. И во многом они нам будут полезны... Кланяюсь вам, батюшка.

– И я вам кланяюсь, - просто ответил Федор, не выходя из-за распятия.

Все помолчали.

– Знаете князя Сардинина?
– спросил Благодетель.

– Как не знать: известный князь.