— Конечно, Малыш. Раз уж ты просишь извинения...

Я зажал его правую руку между колен. Я схватил пальцы его левой руки, загнул их назад и щелкнул лезвием ножа.

— Г-господи... — Его глаза становились все шире и шире, рот распахнулся, как мешок, и по подбородку потекла густая блестящая слюна. — Ты ч-что д-делаешь... ты... а-а-ах-х-х-х...

Я ударил его в шею. Почти вырезал ему адамово яблоко. Потом достал из его нагрудного кармана большой шелковый платок, вытер руки и лезвие и положил нож ему в карман. (Это даст им некоторую пищу для размышлений.) Потом уложил его на пол машины и поехал на поезде в город.

Я проехал целую станцию, прежде чем понял, какого дурака свалял.

Фруктовый Пирог... Он мог мне все сказать. Я мог бы заставить его сказать мне то, что представляло для меня вопрос жизни и смерти. А теперь он уже ничего не скажет.

Его брат... БРАТ, МАТЬ ЕГО! Я почти выкрикнул эти слова, мне показалось, что я произнес их вслух. Но я сидел в самом конце вагона, и меня никто не слышал. Люди вообще меня почти не замечают. Может быть, это одна из причин, почему я...

Его брат... Детройт, 1942-й... Деталей он не знает... Не знает! Босс — и не знает. Господи всемогущий! Как будто он мог взять в это дело Фруктового Пирога, не выяснив досконально, до самой распоследней мелочи все, что о нем следовало знать!

Он сам его сюда втравил. Фруктовый Пирог сидел на своем тепленьком местечке и в ус не дул; но пришел Босс и втянул его в чертовски рискованное дельце. И тот не смог отказать Боссу. Он не мог ему даже показать, что ему это совсем не нравится. А ему это не нравилось: он все время был точно на иголках. Но поскольку он не мог выплеснуть свои чувства на Босса, то отыгрывался на мне.

Вот в чем была его проблема. Я сразу должен был это понять. Так оно все и было... наверное.

Его брат. Даже если бы у него был брат, даже если бы у него было пятьдесят пять братьев и я бы их всех убил, он бы ко мне и пальцем не притронулся. По крайней мере, пока я не сделаю свою работу. Я должен был это понимать. И я это понял, как только начал думать. Но Босс разыграл все слишком быстро, он не дал мне опомниться. Зачем думать, если можно просто убить?

Босс хотел внушить мне мысль, что Фруктовый Пирог поехал в Пирдэйл по собственной инициативе. Если бы он не внушил мне эту мысль, я бы начал размышлять, по какой причине он там оказался... о настоящей причине. Потому что его туда послали. Если бы я это знал, то мог бы бросить дело. Бросить и сбежать... вместо того чтобы получить то, что обычно получают парни, провалившие работу.

Фруктовый Пирог был не слишком умен. Для поручений, которые подкидывал ему Босс, особого ума не требовалось: например, передать кому-нибудь деньги или подмазать нужных людей для заключения сделки. Но у него не хватало ума даже для этого. В тот раз он, наверное, разминулся с тем, кого должен был встретить, и, вместо того чтобы просто отложить встречу и уехать, болтался без дела в городе. А заодно решил подколоть меня.

Я пощекотал его ножиком, и назад он вернулся в некоторой тревоге. Он почувствовал, что допустил какой-то промах. Ему следовало лучше знать манеру Босса — когда он вами не доволен, вы ни за что об этом не догадаетесь, — но, как я уже сказал, он был не слишком умен, и...

Или все было по-другому? Может быть, я сам сбиваю себя с толку? И Босс просто выложил мне все как есть?

Может быть. Парни вроде меня... кто привык все время заглядывать за угол, тот плохо видит у себя под носом. Чем правдоподобней объяснение, тем меньше он ему верит. Босс мог играть со мной в открытую. Я был абсолютно уверен, что это не так, но все-таки он мог играть со мной в открытую. Мог или не мог? Не мог — или мог.

Я ничего не знал. Я ни в чем не был уверен. И дело было совсем не в Боссе и не во Фруктовом Пироге. Винить надо было только одного человека — безмозглого и выдохшегося сопляка по имени Чарльз Биггер.

Крутой парень... Головастый сукин сын...

Я чувствовал это. Холодная муть затягивала мне глаза. Сердце билось так, словно кто-то стучал в дверь. Оно колотилось, как испуганный ребенок, случайно запертый в шкафу. Я чувствовал, как мои легкие сжимаются, точно кулаки, — два тугих и твердых обескровленных комка. И вся кровь из них бросилась мне в мозг.

На Таймс-сквер поезда ждала целая толпа. Я прошел сквозь них. Я шел напролом. Расталкивал людей и наступал на ноги. И никто не сказал мне ни слова — наверное, все чувствовали, что во мне сидит, и понимали, что меня лучше не трогать. Правильно делали.

Навстречу шла женщина, и я заехал ей локтем в грудь, так сильно, что она едва не выронила ребенка, которого несла на руках. И ей тоже повезло, что она ничего не сказала, а вот ребенку, может быть, не повезло. Возможно, ему было бы лучше сразу упасть под колеса. Все бы на этом и кончилось.

Почему нет? Скажите мне — почему нет?

Я вернулся на Сорок седьмую улицу и по дороге купил пару газет. Свернув их в крепкий рулон, засунул его под мышку, и мне было приятно его твердое прикосновение. Потом свернул их еще круче и стал похлопывать ими по ладони. И это тоже было приятно. Я шел по улице, помахивая ими, как дубинкой, все сильнее и сильнее, все резче и резче, и...

Держать себя руках, держать себя в руках...

Кто это сказал? Я усмехнулся, от усмешки губам стало больно, и мне понравилась эта боль... Держать себя в руках...