— Нет, все хорошо, — кивнул я. — Просто замечательно. У меня мурашки пошли по коже, когда я тебя увидел. Просто у меня был тяжелый день, и я тебя не ждал, и... давай на этом закончим. Пусти меня с этого толчка, пока я в него не провалился.

— Да, милый, но...

Я приподнял кулаком ее подбородок.

— Так что? Мы об этом забудем или...

— О... — Она медлила, потом быстро кивнула и вскочила. — Мерзавец! Грубиян! Пойдем, я налью тебе чего-нибудь выпить.

В сумке у нее лежала пинта виски. Накинув на себя халат, она откупорила бутылку, и мы вместе сели на кровать, выпивая, куря сигареты и болтая о том о сем. Особенно объяснять было нечего. Я разбил лед еще в ванной. Теперь она знала, кто я такой, даже если не догадывалась об этом раньше. Она знала, что я делаю в Пирдэйле. Она знала, зачем я пригласил ее в город. И все это ее устраивало.

— Малыш Биггер, — произнесла она, глядя на меня сияющими глазами. — Малыш Биггер! Господи, милый, я столько о тебе слышала...

— Ладно, — сказал я, — значит, я знаменитость? А теперь забудь об этом и никогда не вспоминай.

— Конечно, милый! Карл...

— Я не знаю, как это сделаю. Нам придется над этим поработать. А теперь насчет денег...

Здесь она повела себя умно. Она могла бы сказать — пятнадцать или двадцать штук. И я бы ответил «да». А потом подумал бы и передал куда надо: дамочка что-то слишком много просит. Может быть, лучше просто ее прихлопнуть...

— Ах, милый... — Она напустила на себя скромный вид. — Давай не будем говорить об этом. Можешь считать, что я делаю это только... ради нас. Мы ведь будем вместе, верно? Я имею в виду — потом? И я знаю, что ты не станешь скупиться.

— Потом наступит не скоро, — сказал я. — Мне придется остаться в городе, по крайней мере до лета. Разумеется, ты можешь уехать в любое время, но я не смогу к тебе присоединиться раньше лета.

— Я могу подождать. Куда мы поедем, милый? Я хочу сказать, потом...

— Что-нибудь придумаем. Это не проблема. Если у тебя есть деньги, всегда найдется какое-нибудь место. Мы можем пожить где-нибудь годик или два, пока все не утрясется.

— А ты не... ты не думаешь, что я веду себя ужасно, Карл?

— С чего бы это? Ведь мы с тобой еще не переспали.

— Ты знаешь, о чем я говорю, милый. Ты потом не станешь думать, что я... я могла бы сделать то же самое с... Ты не будешь меня бояться, милый? Не подумаешь, что ты должен...

Я погасил сигарету.

— Послушай меня, — сказал я. — Ты слушаешь? Тогда слушай. Если бы я тебя боялся, тебя бы сейчас здесь не было. Понимаешь, о чем я говорю?

Она кивнула:

— Я понимаю. Карл, милый... — Этот хрипловатый голос: он сыплется на вас, словно сахарная пудра. — Ты не...

— Что?

Она кивнула на лампу.

Трудно рассказать обо всем, что случилось на следующей неделе. Столько всего произошло. Много разных вещей, которые я не мог понять — или боялся понимать. Много событий, которые обрушили на меня и тревогу, и волнение, и страх.

У меня было время. И я должен был его использовать. Босс не хотел, чтобы работу завершили по крайней мере в ближайшие десять недель, так что у меня хватало времени, чтобы как следует присмотреться к обстановке, составить план и, вообще, не особенно спешить. Но после этой первой недели — да нет, даже половины не прошло — я начал понимать, что наши с Боссом пожелания мало что значат.

Шла только первая неделя, но похоже было на то, что она может стать последней.

В эту неделю Кендэлл показал, на что он способен... во всяком случае, намекнул.

В эту неделю Джейк попробовал на меня наехать.

В эту неделю он попытался меня убить.

В эту неделю мы начали ругаться с Фэй.

В эту неделю Руфь...

Господи! Господи Иисусе, в эту неделю! Даже теперь — а о чем мне волноваться теперь? — стоит мне об этом вспомнить, как меня начинает колотить.

Но обо всем по порядку. Вернемся в прошлую пятницу, когда мы с Фэй остановились в отеле.

Она сказала, что у нее уже год не было сами знаете чего, но мне показалось, что на самом деле гораздо больше.

Под конец она наградила меня долгим поцелуем — пятьдесят поцелуев в одном — и перевернулась на другой бок. Через минуту она захрапела.

Это был не настоящий храп, больше он походил на урчание или сопение. Словно в носу у нее застряло какое-то маленькое препятствие, вокруг которого скапливалась влага, и на каждом десятом выдохе она издавала негромкое бульканье.

Я лежал рядом, настороженный и оцепеневший, и считал ее дыхание, жалея, что это не прохудившийся кран и нельзя, схватив ее за нос, затянуть вентиль. Просто лежал и считал ее дыхание, чувствуя, что каждое новое бульканье пронзает меня огненной иглой, а когда я, наконец, притерпелся к этому чер-товому звуку, она не нашла ничего лучшего, как сменить ритм. Она начала булькать на седьмой раз, потом на девятый и, наконец, на двенадцатый.