На миноносце вывалили за борт шлюпку, она упала вниз, скользнув по талям, гулко шлепнув днищем по волне. Гребцы мгновенно разобрали весла, навалились, шлюпка скачками ринулась к огню. Подцепили первого, не втащив, волоча за собой, ринулись дальше, подхватили еще одного. Первого тем временем перевалили через борт. Шлюпка подошла вплотную к горящему бензину, кто-то веслом стал расшвыривать пламя, и тотчас в лопасть весла вцепились руки.

Бензин на воде уже догорал, когда вернулась шлюпка со спасенными. Они не очень-то авантажно выглядели: мокрые, грязные, обожженные, насмерть перепуганные. Несколько ступенек невысокого трапа они с трудом одолевали.

–  Отвести пленных в кают-компанию! - приказал командир. - Перевязать. Баталер, заберите их одежду и высушите.

–  Пойду-ка я погляжу поближе на этих собачьих джентльменов, - ворчливо сказал комиссар. - А то наши сгоряча могут выказать неуважение высоким гостям. А они нам еще пригодятся, эти пиратские морды.

Утро наступило серенькое, прохладное, безветренное. Над самой водой стлалось тонкое докрывало тумана. Но тишина и спокойствие в природе вовсе не соответствовали настроению крон-штадтцев.

Кронштадт бурлил. На всех кораблях, на набережных, всюду было полно людей, все чего-то ждали, шумели, обсуждали ночные события. Все на чем свет стоит крыли англичан и хвалили моряков с эсминца "Гавриил".

–  Ну и молодчаги] С первого выстрела, без пристрелки, бух! И ваших нет!

–  Ай да комендоры! Не артиллеристы, а ювелиры!

Из штаба еще не поступало никаких официальных сведений, а "баковый вестник" - "матросская почта" - все уже знал, и притом со всеми деталями и подробностями. Самые свежие новости исходили, конечно, от сигнальщиков. Сигнальщики, и занятые на дежурстве, и свободные от вахты, гроздьями висели на мачтах, на прожекторных площадках - словом, всюду, откуда можно было наблюдать семафорные переговоры. Стоило сигнальщику на штабной вышке взмахнуть флажками, как всюду уже знали: вызывают "Гавриил", все еще не вернувшийся с внешнего рейда. Сигнальщики "писали" флажками с такой же быстротой, с какой телеграфисты выстукивают ключом азбуку Морзе, а зрители читали флажный семафор так же свободно, как будто это был напечатанный или написанный буквам.и текст.

Маленький буксир тащил к выходу на внешний рейд подъемный кран. Зрители знали из переговоров: сейчас спустят водолазов, будут искать на дне обломки подбитых английских катеров, попробуют поднять то,что от них осталось. Надо же познакомиться с новой техникой. Десяток небольших ледоколов, рейдовых буксиров и других'вспомогательных судов облепили огромную серую громаду "Андрея Первозванного", стронули с места, потащили, бережно поддерживая, как санитары поддерживают раненого. И опять всем стало известно, что поврежденный корабль ведут в сухой док. Но там он пробудет недолго, так как торпеда угодила в носовую часть, в тот участок, где нет ничего существенного. Разрушено несколько помещений, и только. Линкор от этого не утратил боеспособности, несмотря на огромную пробоину. Просто придется следить, чтоб были закрыты двери в носовой водонепроницаемой переборке. А вот если бы торпеда угодила чуть ближе к середине, под носовую орудийную башню, "фукнул" бы снарядный погреб - и тогда кораблю, пожалуй, был бы конец.

Наибольшего напряжения возбуждение толпы достигло, когда распространилась весть, что сейчас с "Гавриила" повезут пленных. Вся матросская масса всколыхнулась, ринулась с кораблей на берег, лавиной потекла к началу канала "Усть-Рогатка", где была пристань.

Глинский, не давая себе отчета в том, что делает, забыв, что ему, военспецу, полагается получить у командира разрешение сойти на берег, кинулся вместе с другими.

Толпа все ускоряла и ускоряла движение, боясь опоздать, пропустить необычное зрелище, не увидеть этих англичан, врагов. Там, где гаванский ковш образовывал поворот, Глинского вытолкнули к самому краю набережной. Он взглянул на воду и обомлел. Немного впереди на боку лежал большой корабль с длинными, какие теперь уже не строили, мачтами. Эти мачты лежали параллельно воде, а концы толстых поперечных рей окунались в воду. Затонувший корабль был "Память Азова". Глинский не раз с интересом рассматривал этот старый корабль с длинным, острым, как бивень, тараном на носу. Предполагалось, что этим тараном можно стукнуть неприятельский корабль в борт и нанести ему пробоину. Но в нынешнюю войну так уже не воевали. Корабли вели артиллерийскую дуэль, расстреливая друг друга с дальних дистанций, пускали в противника хитроумные, самодвижущиеся торпеды, снабженные винтами и двигателями. И тараны, и огромные мачты, приспособленные для поднятия парусов, превратились в ненужные и обременительные украшения.

Бегущие матросы тоже задерживались перед "Памятью Азова". И не только из любопытства. В толпе вдруг распространился слух, что англичане потопили его из мести, потому что "Память Азова" имел славное революционное прошлое.

Предположение о мести со стороны англичан было нелепым, не выдерживало ни малейшей критики. "Память Азова" торпедировали потому, что это была база подводных лодок, и торпеда предназначалась именно этим подводным лодкам. Но возбужденная толпа пришла в еще большее волнение.

Глинский в числе других подбежал к пристани как раз в тот момент, когда туда подошла шлюпка с "Гавриила". Он-видел из-за матросских спин, как англичане один за другим вылезали на берег. Каждый вставал со шлюпочной банки, делал шаг и исчезал из поля зрения. Первым полез высокий, широкоплечий офицер в форменной теплой куртке и пострадавшей от воды фуражке. Широкий верх фуражки обвис, и весь головной убор стал похож на какой-то очень старомодный картуз. За высоким стали перебираться на берег остальные. На некоторых матросах были странные кургузые бескозырки, без привычных ленточек, и это делало их смешными. В России такие шапочки носили маленькие дети. На некоторых англичанах были надувные спасательные жилеты, но воздух сейчас был спущен, и резиновые жилеты тоже напоминали детские слюнявчики.

Толпа зрителей на берегу напирала. Ее отталкивали назад, и вся людская масса качалась взад-вперед.

Последним со шлюпочной скамейки поднялся щуплый человечек, тоже в офицерском обмундировании. Пока он сидел, поднятый воротник синего форменного полупальто и поля обвислой фуражки почти вплотную прилегали друг к другу, закрывая лицо. Но когда англичанин встал, выяснилось, что он весь забинтован. Забинтованы и лицо, и руки, осталась только маленькая щелочка для глаз. Раненого или обгоревшего поддерживали под руки.