– Я же не насовсем, - оправдывается Титирикэ.
– Отдайте холм нам на время... Ну что вам стоит?! Я же не от себя, я от всех ребят прошу!..

Один облегчённо вздыхает, другой чешет затылок. Все переглядываются. Кто-то говорит:

– Отдать-то можно, но только на зиму - пусть на санках с него катаются!.. А?!

– Вижу, что ты парень с характером, - встаёт третий, - но зачем тебе целый холм? Он же наша... как бы глиняная миска... кормит нас.

– Задумал я одно дело, - сказал Титирикэ.
– Но, может, у ребят другие мысли есть.

– И холм хотите, и его верхушку?
– спрашивает четвёртый, смеясь.

– Без верхушки не берём!
– отрезал Титирикэ.

– Ну, вот!
– Председатель выпивает глоток воды и сжимает лоб кулаками.
– Вот, свяжись с этими разбойниками!

И тут встаёт дед Ион Думиникэ.

– Люди добрые!
– Хотел было дед бороду свою погладить, а бороды у него не оказалось.
– Давайте отдадим им холм, такое моё мнение, ведь завтра-послезавтра всё равно и все остальные холмы им останутся. Малышня, говорите, а вот корни-то у них глубокие - даже диву даюсь! А главное - всё у них из самой души... И жаль, если она по ветру уйдёт. Давайте их с холмом побратаем! Отдадим его им! Ну, а если упустят дело из рук - мы рядом будем, ведь не удираем же мы из села?!

Председатель допил воду из графина и показывает Титирикэ на Козий Холм. Бери, мол, бог с тобой, - твоя взяла!

Люди разошлись кто куда. Остался один Титирикэ с разинутым ртом. Хотелось ему крикнуть по-взрослому:

– Односельчане мои дорогие! Да пошутил я!
– Но уже некому было это говорить. Пусто вокруг. Вышел на улицу. И там не легче. Ноги у него как-то вдруг отяжелели, и он сел посреди дороги.

– Отдохнём немножко!
– говорит сам себе Титирикэ.
– Устал я, и Козий Холм тоже устал.

А на второй день к обеду на верхушке холма появился шалаш.

– Вот тебе на!
– чешет голову дед Ион Думиникэ.
– Кажется, начинают-то с хвоста?..

Теперь, когда был шалаш, так сладко пахнущий весной, мальчишки потянули жребий, кому быть сторожем у бахчи. Для этого заранее все купили себе перочинные ножи. Вооружились. Только после этого взялись за дело.

Многое предстояло ребятам делать, и совсем не так, как у взрослых. Нани принёс барабан: арбузы, мол, будут слаще, если он им станет марш выстукивать - расти будут быстрее. И всё бил в барабан возле шалаша, тишину будоражил. Титирикэ борозду за бороздой отваливал. Ребята копошились в земле: кто делал лунки, кто сажал семена, кто засыпал лунки землёй.

Так прошёл день-два. Холм им казался всё больше и больше, как будто он рос. Разбитые к закату от усталости, многие засыпали прямо в поле, согревая землю своим телом, пока другие тормошили их и уговаривали идти спать домой.

Посреди недели как-то вдруг наладилось. И никому в голову не приходило, что взрослые при луне работали за них. Правда, без барабана, а тихо и серьёзно.

И вот арбузы и дыни стали высовывать свои ушки из земли. Тут же начали их и полоть, а Нани "бум! бум! бум!" в свой барабан, да так громко, что слышно было и в селе.

Теперь все ложились под "бум-бум!" и вставали под "бум-бум!".

Тучи в небе, слыша барабан, широко разевали рты, пока не превращались в дождь.

Тут уж и арбузы и дыни под барабанный гром так быстро стали расти, что казалось, вот-вот покатятся с горы: полосатые, чёрно-бело-зелёные... Только хвостики их и удерживали, а то бы врассыпную, кто куда.

– Хорошо-о-о!
– гордо прохаживался по холму дед Ион Думиникэ. Он на радостях даже бороду отрастил и тоже купил себе ножик, как маленький. Дед радовался больше других.

Для всех в Шишках в то лето солнце было, как красный арбуз, а луна - как жёлтая дыня, звёзды - словно их семена.

Как-то в пятницу сельчане почувствовали вдруг, что чего-то им вроде не хватает! А-а! Барабан замолк!.. С чего бы это?!

Вечером приходит Нани домой с порванными на коленях брюками. Оказалось, ребята нашли совсем уже спелую дыню. Чтобы не отставать от других, Нани стал ползать на коленях - нюхать одну дыню за другой. А дынь-то много, и они во-о-о-он какие! Обнюхай-ка их все.

Дома теперь никому не сидится. Хоть пуховые подушки подавай, хоть одними пирогами корми, всё равно ребятишки на ночь убегают к шалашу, где поют сверчки. Даже собак берут с собой... Как же иначе?!

А сторожей-то, сторожей развелось столько, что Титирикэ, проснувшись как-то от света яркой луны, бившего прямо в проём шалаша, подумал спросонья, что это не головы мальчишек рядом, а арбузы, - и давай стучать по их головам костяшками пальцев - поспели или нет? Вот смеху-то было!

Потому и перестал барабан греметь. До него ли! Тишина над всем полем такая, будто и сверчки уже не поют.