…а рукоять была в чужой руке.

…Боль…

Меч вонзился в тело, рассек мышцы, царапнул по ребрам и приблизился к сердцу.

…боль…

Он закричал. Пылинка во чреве пустоты кричала, кричала другим, что ей больно, больно… Он знал, что этого нельзя делать.

Связь оборвалась. Ловушка захлопнулась. Меч разлетелся тысячью осколков. Грима вышвырнуло из бесконечности в бытие, и пересекая какую-то неведомую грань, он услышал вопль Ивара Белого:

— Ловушка Веса!

Вестмунда? Вестреда?

Правда обрушилась на него.

Значит, это вовсе не Карри? И даже не какая-то схожая с ней женщина открыла ворота Рьявенкрика, а просто личина, за которой укрылся сам оборотный эриль?

…боль…

Он лежал лицом вниз. Рот был забит землей и комьями жухлой травы.

Кто-то тряс его за плечо, заставляя подняться.

— Что происходит. Грим? — Голос отца, опиравшегося на плечо Ванланди, был непривычно тревожен, да и сам скальд Фрейя казался белее мела.

Тряхнув головой, Грим, только почувствовав вкус грязи и гари во рту, осознал, что жив.

— Грим, ответь мне! Ты ранен?

Он подумал, что это более чем вероятно. Черная муть перед глазами казалась расцвеченной яркими сполохами. Отцовский голос доносился словно издалека, затуманенный и искаженный гулом в ушах. Даже собственные руки представлялись лишь каким-то нелепым наваждением. Медленно перекатившись набок, он поднялся на локте. И вдруг подобрал ноги, словно готовясь прыгнуть.

Непослушные пальцы впились в землю, другая рука наполовину обнажила кинжал, висевший на поясе. Но врага не было рядом.

— Грим? — вновь повторил Эгиль.

Распрямив ноги, он поднялся, чувствуя, как покалывает в затекших конечностях, как мучительно болит исчезнувший глаз.

Огляделся по сторонам, чтобы увидеть, как уносят в лагерь недвижимое тело конунга.

— Мы ошиблись, — с последней травинкой выплюнул он, и вытер рот тыльной стороной ладони, чтобы тут же поправиться: — Я ошибся.

Но оба старика продолжали глядеть на него в полном недоумении, так что ему пришлось продолжить:

— То или тот, кто владеет Весом, отторг отвар Амунди. Или, может, Локи вновь сыграл со мной дурную шутку. Как бы то ни было, не знаю, что происходит сейчас с Весом, но я получил как бы ответный удар. Мы не сможем обойтись без рун.

Он сделал шаг по направлению к воротам лагеря, споткнулся, и скальдам пришлось поддержать его, чтобы он не упал. Тупая боль железным обручем стянула ему голову. Он до крови закусил губу. Солоновато-железистый вкус крови во рту. Пот струится по лицу, но это уже не испарина ужаса перед той невыносимой пустотой. Он не смел открыть рот, даже чтобы отпустить губу, чтобы позорно не закричать от боли.

Все эти утренние часы дочь Раны Мудрого только и могла, что благословлять всех асов вместе и по отдельности за то, что оставленные на опушке леса под присмотром ирландцев лошади оказались в целости и сохранности. Воспользовавшись сумятицей, царившей в лагере врага, бывшие рабы перерезали сторожей, охранявших франкские табуны, и насмерть перепуганные лошади разбежались по окрестным лесам. За судьбу животных Карри не особенно беспокоилась: нет сомнения, тех, кого не удастся поймать франкам, рано или поздно подберут местные бонды. Однако и, что более важно, отсутствие у франков в настоящее время лошадей даст ее отряду несколько часов и не один десяток саженей дороги, на которые ее люди успеют оторваться от погони.

И все же отряд ее уходил со всей доступной ему скоростью. Впереди, сзади и по бокам колонны ехали на самых свежих лошадях вооруженные воины, готовые в любой момент отразить нежданное нападение. В центре колонны помещались повозки с теми ранеными, кого удалось вынести из лагеря. Гвикка и Бьерн по очереди объезжали колонну, то и дело меняя лошадей, стоило каждой следующей устать под их весом. И тот и другой неумолчными проклятиями погоняли двигаться скорее повозки и усталых дружинников. Скагги, которому стоило немалого труда уговорить Бьерна и Карри, что полученная им рана в плечо не опасна и что он вполне способен удержаться в седле, старался держаться поближе к гаутреку, пересказывая дорогой их с Бьерном приключения в лагере франков.

— Не по себе мне что-то, — признался он вдруг посреди рассказа. — Знаешь, у меня все из головы не идут эти леденистые глаза. Вот и сейчас они как будто уперлись мне в спину.

Карри промолчала. Всю дорогу гаутрек была погружена в свои мысли, которые почему-то показались Скагги очень невеселыми.

Ученик целителя потому и взялся за повествование, даже попытался в лицах разыграть свое столкновение в нормандским герцогом, чтобы развеять как-то ее угрюмую задумчивость, но, похоже, ему это плохо удавалось.

— Интересно, отчего у него выцвели глаза? — продолжал Скагги. — Ведь были же они синими, когда мы с Гримом видели Вестреда в Рьявенкрике.

— Оборотный эриль мертв, — сухо оборвала его Карри Рану. — Во всяком случае, этим тревогам скальдов конец.

Скагги только поежился. С той самой встречи с Вестредом в лагере ему чудилось, что будто связывает его с эрилием некая очень непрочная, но все же ниточка. Будто бы где бы он ни был — в кузне или в шатре, — за ним неустанно наблюдали эти странные леденистые глаза.