— Остановитесь! — в тишине, наступившей за стуком покатившейся по полу отрубленной головы, звонко прозвучал холодный голос.

Весу достаточно было одного взгляда с порога, чтобы понять, что произошло в горнице Круга и что на этот раз он проиграл. Или поражение не окончательно? Все, да, все, кого он отправил сюда из личной охраны, мертвы. А мертвый уже ничего не скажет, как ни пугай его Стринда старческой немощью. Холодный взгляд его уперся в Карри. Вот, значит, чьи люди не позволили поджечь дом Круга. Жаль только, что дочь Раны Мудрого выиграла тот хольмганг, смерть ее теперь не пройдет без последствий.

— Напавшие на вас во хмелю будут сурово наказаны…

— Наказывать больше некого, конунг! — жестко оборвал его Грим.

Не выдержав бешеного взгляда берсерка, Вестмунд отвел глаза.

— Тяжело ранен, Стринда? — участливо спросила Карри Рану залитого кровью целителя, который подошел, чтобы осмотреть рану Ванланди.

Амунди-травник опустил взгляд на пропитавшуюся красной влагой рубаху и усмехнулся.

— Не моя, — только и ответил он и склонился над потерявшим сознанием скальдом Фрейя. И в голосе его не было ни капли привычной мягкости.

— Конунг… Ловунд… — захрипел внезапно очнувшийся Ванланди.

— Вам, наверное, стоит подойти, — окликнул Стринда остальных скальдов. К этому времени в палате остались лишь дети Брагги.

— Ловунд… — повторил раненый. — Они… стояли в дверном проеме… Все остальные были далеко… а я… рядом. — Слова давались ему с трудом, но ни у кого, даже у Карри, не хватило духу остановить его. — Конунг гневался на своего грама… за поражение, однако благодарил за чью-то смерть. Чью? Взгляд старика внезапно прояснился. Чтобы добиться ответа, он, казалось, готов был даже схватиться за лежащий поблизости меч.

— Чью?

— Грима сына Ульва, прозванного Скаллагримом, скальда Одина.

Арнора Вемуна, скальда Тюра. Гундбранда Шишки, скальда Ньорда.

Ванланди со стоном закрыл глаза.

— Если конунгу есть за что одарить грама, то и нам тоже, — прервал молчание Оттар, Скальд стража асов был мертвенно-бледен, и перевязанную правую руку он поддерживал у груди левой.

— И они не хмельны, — добавил вдруг, выпрямляясь, Стринда. — Вы видели их глаза? Эти глаза без зрачка? Они чем-то опоены. И, кажется, я даже знаю чем.

Грим, распознавший ярость воина, кто ради покровительства Одина в битве принял отвар берсерка, не столько по зрачкам, сколько по натиску, по движениям ратников во время боя, понимающе кивнул.

— Проследи за тем, чтобы прибрали горницу, — приказал Грим несколько часов спустя Гюду, одному из доверенных слуг отца и деда. — А потом попроси прийти сюда Оттара и Амунди, и отца, если он к тому времени проснется. Но сам его не буди. Да, и вот еще, — обернулся с порога Грим Квельдульв, — попроси их дождаться меня.

— Сколько им ждать тебя, господин?

— Пока не вернусь.

И скинув на лавку у двери теплый плащ, выбежал в сумерки в накрапывающий дождь.

Он бежал. Он думал, что это облегчит боль. Но та только глубже въедалась в душу. Боль распирала грудь, переполняла все его существо. Хотелось кричать, выть, только бы извергнуть ее. Кто услышит крики в лесу? А если и услышит, постарается держаться подальше от этих странных нечеловечьих звуков. Но облегчения… Облегчения не было.

Темные ветки хлестали по лицу. А он не чувствовал боли. Остались лишь горе и опустошение. Он бежал. И остановился только тогда, когда осознал, что не может иначе.

Горели легкие, болело нутро, стоило только остановиться и начала неметь от полузабытой раны нога. Осталось только прерывистое дыхание и скорбь, и дикая, дикая ярость.

Оказывается, он, сделав круг, вышел на берег залива. Поднялся на вал, крикнув дозорным, кто он. Под ним в долине лежал Фюркат, и где-то в нем… Ловунд! Небо было затянуто плотными, будто кожистые складки, облаками сквозь мглу не пробивались ни звезды, ни луна.

Медленно сжав в кулак правую руку, он почувствовал, как осыпается с ладони несмытая, засохшая кровь деда.

Оттар, Скальдрек и Стринда ждали его не в палате, а в комнатушке травника. Сперва ему показалось, что скальд Хеймдаля ничего не знает. Отмеченное шрамами лицо съяландского хольда было совершенно бесстрастным. Однако сама его напряженная поза была исполнена такой ярости и безысходного горя, что Грим застыл на пороге.

— Я прикончу его! — процедил, обращаясь к Оттару, Скальдрек.

— Он мой, — жестко отрезал, входя в горницу, Грим.

— Ловунд должен умереть от моей руки.

Скальдрек прошипел что-то на гортанном наречии островов.