И вновь запустил он руку в седельную суму, но пальцы его схватили лишь пустоту. Одно лишь перекатывается на дне…

Сокровище свеев, кольцо Свиагрис, Свейская Свинья, наследие Финна. Стоит ли цепляться за то, что свое уже отслужило? С усмешкой Жердинка швыряет кольцо — прямо под копыта Прыткого, гнедого коня свейского конунга, коня, что всех резвее. Молниеносным движением нагнулся Альдис, копье опустил, ловя ускользнувшую было драгоценность. И видя униженным скрягу, смеется Жердинка: «Заставил я свиньей согнуться самого могучего из свеев!»

— Таблички… — пробормотал сквозь стиснутые зубы Грим. — Разбей таблички.

— Как можно?

— Свиньей согнуть самого могучего…

— Что с тобой? Ты, верно, бредишь, Грим!

— «Свиньей согнуться самого могучего из свеев», — так сказал в долине Фюри конунг Хрольв по прозванию Жердинка, — ответил за Грима Варша.

— Разломай таблички, — снова пробормотал в полузабытьи Квельдульв. — Они нужны ему, пусть он их и получит.

— Но… но…

— В… каждой… руне…

Грим задыхался, даже на легкой рыси утомленной лошади его мотало в седле из стороны в сторону. Скагги подумал было, уж не привязать ли его к седлу. Как он еще держится?

— Вспомни, чему тебя учили… В каждой руне своя магия… — Голос Грима доносился будто из дальнего далека. — Хотя бы часть разломай. Я скажу тебе, что дальше.

Скагги мучительно жаль было таблиц — последнее, что осталось у него от наставника, кроме страшных снов и воспоминаний, но он рад был, что Грим хотя бы ненадолго пришел в себя, пусть и требует чего-то совершенно невозможного. А вдруг он прав, и это единственный оставшийся им способ сбить со следа погоню?

— Разбросать отдельные знаки надписи, это ведь как выкладывать руны при гадании, да? — жадно спросил Скагги, купаясь в сияющей славе внезапно охватившей его догадки. — Да?

Но Грим его не услышал.

Где-то за завесой боли раздавались голоса. Наплывали, бормотали, говорили…

— Способность к рунной волшбе, способность призвать к себе дар Всеотца твоя по наследству, и пора признаться в этом самому себе.

Отставив в сторону кружку с разогретым пивом, Эгиль отошел к очагу, чтобы протянуть к огню изуродованные загадочным недугом руки… Грим покачнулся в седле. Каждая косточка в его теле болела так, что хотелось выть. Всю левую половину головы жгло огнем, неустанно, и против воли он зажал глазницу рукой, пытаясь выдавить эту боль, но та не уходила.

— Взгляни на меня, я слаб как младенец или немощный старик. — Голос и тон человека, взглянувшего недугу в лицо и пытающегося выжать, что возможно, из неизбежного.

— Тебе всего лишь сорок пять. Едва ли кто назовет тебя стариком, невзирая на то, что сотворила с тобой чужая волшба. И что-то я сомневаюсь, что в ближайшее время ты собираешься помирать. Дай мне еще немного времени…

— Нет, — мягко возразил Эгиль. — Не могу. Взгляни на меня еще раз, Грим, и не мели чепухи. Волшба и рана тянут из меня жизнь, и на сколько бы лет я себя ни чувствовал, невозможно все время прятаться от истины. — Он поднял, так чтобы опали вниз широкие рукава, искалеченные руки. — Вот это ты видишь? И с каждым днем становится все хуже. То же самое с коленями, со спиной, с плечами. Калека — не лучший глава Круга.

— Ты не можешь отречься от старшинства!

Учитывая отцову гордость, такое казалось немыслимым.

— Едва ли дело в отречении, — спокойно отозвался скальд Всеотца.

— Похоже, мне осталось не так много времени, как хотелось бы тебе думать. А я считаю необходимым упрочить преемственность. В конце концов это забота и о поэзии тоже.

Грим бросил на отца угрюмый взгляд.

— Ты играешь на мне, как… как Сегни на своей харпе. То одну струну дернешь, то другую, и вот уж слышен нужный звук. Сейчас ты приплел сюда «мед», зная, что на это я клюну скорее всего.

— Так сделай это. — На какое-то мгновение в глазах Эгиля мелькнула тень улыбки. — И висы, и гальдары — это тоже часть наследия Брагги, и эта часть, думаю, не покажется тебе слишком уж обременительной.

Но Грим отказывался смириться с потерей свободы от заклятий.

Он пробормотал вслух:

— Я бы лучше подождал. Недолго. Пару месяцев… — Грим накренился в седле, безотчетно попытался обрести равновесие и почти упал на шею коня. — Ничто, ничто не мешает вам с дедом дать мне немного времени. И остальным из Круга тоже нужен какой-то срок, чтобы свыкнуться с одним только моим пребыванием в Фюркате.

— Не сомневаюсь в этом. — В голосе Эгиля появились даже нотки сочувствия. — Я не прошу тебя порвать со всей твоей прежней жизнью. Но искусство рун требует всего скальда целиком, и тебе придется принести эту жертву.

— Но почему я…

— Потому что ты мой сын, — мягко возразил скальд Одина. — Кроме того, у меня есть на то еще одна причина. — Он повернулся спиной к очагу. — У детей Брагги есть руны, есть земля, которые требуют неустанной заботы.

…Его вновь колотило ознобом, он исходил потом, в седле корчился от боли. Снова собирал всю свою волю, чтобы ответить отцу: