«Вариен. Акор. Кадреши-на Ланен».

Ланен

Сотни раз я пыталась написать об этой ночи — первой ночи нашей любви — и с каждым разом у меня выходило все хуже: я не могла избавиться от какого-то непотребного налета душещипательной слезливости, делавшей мое описание похожим на речи сопливой девчонки, с упоением рассказывающей о своем первом настоящем возлюбленном.

Несмотря на отсутствие подобного опыта, мы не были детьми: после первых неумелых попыток мы рассмеялись, еще раз страстно поцеловались и начали сначала — с легкостью в сердцах и пылким желанием в теле.

Это было бесподобно. Подозреваю, что я смеялась больше, чем следовало, видя, с каким изумлением он открывает для себя источник величайшего наслаждения, но любовь моя смеялась вместе со мной, и это было чудесно.

За все время мы не обнаружили никаких признаков погони и смели надеяться, что хотя бы в эти восхитительные мгновения нам ничего не угрожает. В дороге я то и дело расспрашивала хозяев постоялых дворов и знала, что мы были на полпути к дому, если не ближе, когда впервые предались с ним любви.

Дни текли быстро, и мы нигде не задерживались, все еще стараясь избежать возможной угрозы, и надеялись добраться до дома раньше, чем ударят морозы; ночи же мы проводили, с восторгом упиваясь любовью, научившись чувствовать свои тела, и находили в этом необыкновенную радость.

С погодой нам тоже повезло, по крайней мере, когда я вспоминаю те времена, солнце всегда представляется мне ярким, источающим острый золотистый свет предзимней поры, а небо голубым, покрытым лишь мелкими облачками, дающими приятную тень. Но если бы даже нам выпало ехать сквозь бурю, подобную той, что обрушилась на наш корабль на пути к Драконьему острову, не думаю, что мы бы заметили ее.

Помню, однако, что именно таким был день, когда мы наконец достигли Хадронстеда. Было лишь два часа пополудни, а солнце уже клонилось к западу; но все же мы увидели поместье в свете дня, когда въехали на очередной холм. Я едва могла вынести радость, что охватила меня, но не только из-за того, что вернулась домой. В поле, в какой-то полусотне шагов от нас, я узрела лицо, милое мне с детства.

— Джеми! — выкрикнула я и, одним махом соскочив в коня, кинулась к нему.

Вариен

Находись в поле еще хоть сотня людей, я бы все равно распознал среди них Джеми. Лицо его засияло, подобно рассвету, когда он увидел ее, и я, дотронувшись до своего самоцвета (я хранил венец под плащом) почувствовал огромную радость, исходившую от этого человека, чуть ли не ликование.

Он крепко прижал ее к себе, как отец обнимает дочь, и, глянув через ее плечо, встретился глазами со мной. Я спешился и подошел к ним, встав в ожидании: они молча обнимали друг друга.

Когда же наконец он сумел выпустить ее из объятий, она отступила и собиралась было что-то сказать (представить нас друг другу по имени, как я позднее узнал, — любопытный, но бесполезный обычай, особенно когда нужно узнать еще много чего другого), однако Джеми знаком дал ей понять, что не следует ничего говорить. Он внимательно посмотрел мне в глаза. Я улыбнулся, ибо то, что он выражал всем своим видом, могло быть лишь покровительством над детенышем, точно такие же чувства испытывал и я, когда впервые повстречался с Ланен. Я встретил его взгляд с искренней радостью: Ланен много рассказывала мне об этом человеке, который сейчас стоял передо мною.

Неожиданно он усмехнулся и произнес первые свои слова:

— Да ты и вправду любишь ее, так ведь?

— Сильнее, чем могу это выразить, — ответил я.

— Пойдемте-ка, дети, — сказал он и, взяв нас обоих под руки, повел к дому. — Нам много чего нужно сделать, а времени в обрез — если свадьба должна состояться в первый день Зимнего солнцестояния.

Ланен не в силах была говорить от переполнявшего ее счастья, а я не желал прерывать их безмолвной радости. Так, в тишине родственных уз, достигли мы поместья и зашли внутрь усадьбы через кухню.

Была уже поздняя ночь, когда все, что можно было рассказать, было рассказано. Я не мог угадать, что означало выражение лица Джеми, когда он переводил взгляд то на Ланен, то на меня, но было ясно, что в своем отношении к нам он не мог ошибаться.

Ланен утомилась первой и покинула нас, ссылаясь на усталость; но все мы прекрасно знали, зачем она оставила нас с Джеми наедине. Некоторое время он смотрел на меня молча. Я открыто встретил его взгляд, хотя мне трудно было удержаться, чтобы не рассмеяться.

— Что ж, рад, что кажусь тебе забавным, — сказал он неприветливо. — Что тут смешного?

— Прости меня, хозяин Джемет. Я гадал, намерен ли ты молча ждать, пока я не заговорю первым, как мы поступаем с малышами нашего рода, когда они проявляют легкое непослушание и не подчиняются старшим.

— Я не такой доверчивый, как Ланен, — ответил он. — Я не верю в чудеса. Где ты там прятался, в этой пещере, и как долго?

— Эх, малыш, — вздохнул я невольно. — Наши народы все еще не доверяют друг другу. Что может убедить тебя, что я тот, кем являюсь?