Ким подняла с земли палку и бросила ее в развалины. Металлические детали убранства сплавились и деформировались от жара.

— В доме находились документальные свидетельства о двенадцати поколениях семьи Стюартов, — проговорила Ким. — Все это сгорело.

— Очень жаль, — отозвался Киннард. — Тебе это было тяжело пережить.

— Не очень, — возразила Ким. — Все это был дешевый мусор, подделки, за исключением, пожалуй, нескольких предметов мебели. Здесь не было даже ни одной старинной картины, кроме портрета Элизабет, а он-то как раз уцелел. Единственное, о чем я жалею, так это о тех письмах и документах о жизни Элизабет, которые мне удалось найти. Все они теперь утрачены, кроме двух, копии с которых были сняты в Гарварде. Эти копии — единственное, но косвенное свидетельство причастности Элизабет к сеилемской трагедии, и они вряд ли убедят в чем-то историков.

Некоторое время они постояли, молча созерцая пепелище. Наконец Киннард предложил ехать. Ким согласно кивнула. Они сели в машину и подъехали к лаборатории.

Ким отперла входную дверь. Они прошли через приемную и вошли в помещение самой лаборатории. Киннард был поражен: совершенно пустое помещение — голые стены и пол.

— А где же все? — спросил он. — Я думал, здесь была лаборатория.

— Была, — согласилась Ким. — Я сказала Стентону, чтобы он все забрал. Я пригрозила раздать все оборудование заинтересованным в этом людям, если он этого не сделает.

Киннард пробежался по пустому залу, сделав вид, что ведет мяч по баскетбольной площадке. Звуки его шагов отдавались гулким эхом в огромном пустом помещении.

— Здесь можно сделать прекрасный гимнастический зал, — произнес Киннард.

— Я бы предпочла видеть здесь художественную студию, — возразила Ким.

— Ты серьезно? — удивился Киннард.

— Думаю, что да, — ответила Ким.

Покинув лабораторию, они поехали в коттедж. Киннард был очень доволен, убедившись, что дом не ограблен, подобно лаборатории.

— Было бы просто стыдно разрушать это, — сказал он. — Ты устроила здесь восхитительный дом.

— Мне тоже тут нравится, — призналась Ким.

Они прошли в гостиную. Киннард, приглядываясь к обстановке, прошелся по комнате.

— Ты думаешь, что когда-нибудь снова захочешь тут жить? — поинтересовался он.

— Думаю, что да, — ответила Ким. — Когда-нибудь. А что ты об этом думаешь? Ты сам мог бы жить в таком месте?

— Конечно! — воскликнул Киннард. — Знаешь, после командировки мне предложили постоянное место хирурга здесь, в Салеме. И я сейчас серьезно обдумываю это предложение. А жить здесь в таком случае — идеальный вариант. Правда, было бы довольно одиноко.

Ким заглянула в лицо Киннарду. Тот вызывающе вскинул брови.

— Это надо понимать как предложение? — спросила Ким.

— Можно, — уклончиво ответил Киннард. Ким несколько секунд раздумывала.

— Давай подождем до окончания лыжного сезона, а там посмотрим, — произнесла она.

— Мне нравится твое новое чувство юмора, — улыбнулся Киннард. — Теперь ты можешь подшучивать над вещами, действительно для тебя важными. Ты, в самом деле, изменилась.

— Надеюсь, что это так, — согласилась она. — Мне давно уже пора было измениться. — Ким посмотрела на портрет Элизабет. — Я должна быть благодарна этой женщине за то, что она подтолкнула меня к решению и вселила в меня мужество, чтобы выполнить его. Это так непросто — ломать укоренившиеся стереотипы. Я от души надеюсь, что сумею остаться такой, какой стала, и что ты сможешь жить со мной такой, какая я теперь.

— Такой ты нравишься мне гораздо больше, чем раньше, — заверил он. — Когда я теперь общаюсь с тобой, у меня нет ощущения, что я вот-вот наступлю на яичную скорлупу. Теперь у меня нет необходимости спрашивать себя, как ты отреагируешь на то или иное мое слово.

— Это удивительно, что из такого страшного события родилось хоть что-то хорошее. Самое смешное, что я только теперь набралась мужества сказать отцу, что я в действительности о нем думаю.

— Что же здесь смешного? — спросил Киннард. — Это нормально, уж коль ты научилась говорить людям то, что думаешь.

— Смешное заключается не в том, что я это сделала, — пояснила Ким. — Очень уж забавным получился результат. Сначала он страшно обиделся и целую неделю отказывался говорить со мной по телефону. Потом позвонил, и теперь у нас с ним великолепные отношения.

— Это же прекрасно, Ким, прямо как у нас, — сказал Киннард.

— Угу, — согласилась Ким. — Прямо как у нас.

Она приникла к нему и ласково обвила здоровой рукой его шею. Он ответил ей жарким объятием.

Пятница, 19 мая 1995 года

Остановившись перед входом в новое кирпичное здание, куда она собиралась войти, Ким окинула внимательным взглядом его фасад. Над входной дверью в кирпичную стену была врезана мраморная плита, на которой было высечено: «ОМНИ ФАРМАСЬЮТИКАЛ». Она до сих пор не могла понять, как относиться к тому факту, что компания продолжает функционировать, несмотря на все произошедшее. С другой стороны, было совершенно ясно, что, угрохав на это предприятие практически весь свой капитал, Стентон не даст «Омни» умереть естественной смертью.