Борьба с корнями заняла много времени, но дальше земля стала мягкой, и работа пошла легче. Мы выкопали несколько небольших осколков стекла.

– Странно, – пробормотал Хироси, – в детстве мне казалось, что стеклом заложен практически весь двор.

– Детские воспоминания зачастую сильно отличаются от взрослых впечатлений.

– Возможно, – согласился он. – Кстати, у вас появились какие-нибудь соображения насчет «предъявления счета таланту»? Что это может означать?

Остановившись для небольшой передышки, я предположил:

– Возможно, лишь то, что талант может обернуться трагедией.

– Что?

Не останавливаясь, Харада кивнул:

– У меня возникло такое же впечатление.

– О чем это вы?

– Например, о Юдзо Саэки. – Харада послал мне едва заметную улыбку.

– Юдзо Саэки? – переспросил Хироси. – Это тот, который рисовал картины в стиле Утрилло? [59]

– Не в стиле Утрилло, а нечто гораздо большее. Саэки умер в Париже в тысяча девятьсот двадцать восьмом году, как раз в возрасте тридцати лет. Он встречался с доктором Гаше, близким другом Ван Гога, видел его коллекцию Ван Гога.

– Все равно непонятно. Не могли бы вы объяснять попроще? Я-то не такой умный, как вы, да и в живописи ничего не понимаю.

– Тут вот какая история, – подхватил Харада, ни на минуту не выпуская из рук лопаты. – Когда западная живопись стала проникать в Японию, наши художники зачастили во Францию. Первой ласточкой стал Сэйки Курода [60] в середине восьмидесятых годов девятнадцатого века. Во время таких поездок они словно заново открывали для себя живопись. Безусловно, в те времена путешествие за границу имело и определенное статусное значение. Прошу простить меня, но рискну предположить, что и вашим дедом, Хироси, мог двигать именно такой мотив. Между тем для художника понимание того, насколько колоссальна разница между его и чужими произведениями, могло стать настоящим потрясением, своего рода познанием границ собственного таланта.

– Иными словами, дед увидел картины Юдзо Саэки, написанные тем до тридцати, и, решив, что ему никогда не превзойти Саэки, забросил живопись, так?

– Возможно, – ответил я. – Однако Саэки – это лишь один из примеров. Он был лет на десять моложе твоего деда и стажировался за границей в двадцатые годы. Маловероятно, что они встречались в Париже, но твой дед наверняка видел его произведения, и, возможно, именно они натолкнули его на мысль о «предъявлении счета». Вероятно, под этой фразой он понимал все оставленные художником произведения и степень их успеха. Для художника слова «предъявление счета» могут означать лишь оценку достигнутого или осуществленного. Возможно, это ощущение в нем пробудили именно работы Юдзо Саэки, хотя, конечно, это мог быть и другой художник.

Харада добавил:

– Например, Сигэру Аоки, [61] автор знаменитой картины «Дары моря», умерший в возрасте двадцати девяти лет.

– Твой дед забросил живопись еще до войны, вероятно, ему тогда было где-то около сорока, почти как Ван Гогу перед смертью – тот умер в возрасте тридцати семи лет. Хотя, возможно, ему просто претило заниматься батальной живописью в поддержку военщины. Ну а теперь вспомни, в каком возрасте начал раскрываться талант Ван Гога. Когда ему было около тридцати, он попал в Нюэнен, вдохновивший его на создание первого шедевра – «Едоки картофеля». А может, все дело в другом: опыт многих художников показывает, что до тридцати человек не в силах оценить свой талант. Возможно, твой дед рассуждал именно таким образом. Возможно, тридцатилетие лишь послужило предлогом. На мой взгляд, любая из этих причин или даже все сразу могут оказаться верными.

– Ну-у, – протянул Хироси, – все равно непонятно.

– Как ты справедливо заметил, порой художник, столкнувшись с чужим талантом, становится одержим страстью его превзойти и добивается этой цели с исключительным упорством. Зачастую это заканчивается ничем. Лучший пример тому – соотношение безвестных художников и тех, чьи произведения переживут века. Но есть и те, пусть их и немного, кто при одной лишь мысли о том, что ему никогда не превзойти гений, смиренно отказываются от живописи. Чем ярче талант, с которым они столкнулись, тем выше вероятность такого исхода. Знакомство с живописью Ван Гога, безусловно, могло послужить подобным толчком. Я бы назвал их проигравшими.

– Но ты ведь и сам из «проигравших»?

– Совершенно верно, – ответил я.

– Выходит, вы с дедом из одного теста?

– Не знаю. Не могу утверждать. Он – человек из другого столетия, к тому же чужая душа – не уравнение, которое можно решить при помощи той или иной формулы. В каждом из нас есть загадка.

Делая первую передышку с начала нашей работы, Харада заговорил:

– В познании границ собственного таланта есть серьезная опасность: познание может наступить задолго до созревания таланта, и тогда это оборачивается настоящей драмой. Возможно, именно это имел в виду господин Акияма, говоря о том, что талант может обернуться трагедией.

Харада наверняка думал и о возрасте несостоявшегося художника Нисины. Как бы то ни было, он с бесстрастным видом вернулся к работе. Я невольно залюбовался его движениями. Вот что значит профессионал! Четко поставленная цель позволяет ему сконцентрироваться даже на таких монотонных действиях. Мы с Хироси тоже взялись за лопаты. По лицу снова заструился пот, поблескивая на солнце. Я даже не пытался его вытирать.

Мы продолжали работать молча, пока не услышали скрежет лопаты о металл.

Одновременно раздался возглас Харады: