Я улыбнулся. Учитывая мою тогдашнюю загруженность, от меня несложно было скрыть любой секрет. Узнав, что Хироси вынесли условный приговор, и вздохнув с облегчением, я буквально на следующий день улетел в Париж на поиски места для очередной съемки. Мне снова вспомнилось, как мы сидели в сумерках на берегу реки Имадэгава и она сказала: «Когда мне исполнилось тридцать…» – и тут же поправилась. Что она имела в виду? Может быть, боялась, что картины уже уничтожены. Это было в сентябре. Тридцать ей должно было исполниться только через полгода, в марте.

– Но почему ты мне до сих пор ничего не говорил об этих картинах?

– Эйко собрала их, чтобы сделать тебе сюрприз, долго готовилась. При чем же тут я? Вот и решил ничего тебе не говорить. Да еще мое обещание начать новую жизнь…

Возможно, он прав. Мы помолчали. Тишину нарушало лишь щелканье его пальцев.

– Послушай, Акияма, ты, наверно, меня ненавидишь?

– За что? За то, что ты не рассказал о картинах?

Он покачал головой:

– Эйко так переживала из-за моих делишек, что покончила с собой. Не скрывай, я знаю, ты ненавидишь меня за это.

Я в упор взглянул на Хироси. Было видно, что ему с трудом удается не отводить глаз.

– Послушай и запомни навсегда: чтобы я этого больше никогда не слышал. Эйко погибла не из-за тебя. Когда тебе дали условный срок, она искренне обрадовалась и успокоилась. Иначе она ни за что не попросила бы тебя перевезти эти картины. Ты тут совершенно ни при чем, и больше не заводи при мне таких разговоров.

Некоторое время он молча смотрел на меня, затем коротко ответил:

– Понял.

– Вот и молодец. – Я снова взглянул на свои картины.

Да… Было время. Время моей одержимости живописью и наших невинных бесед с Эйко… С тех пор прошло много лет. Страшно много.

– Значит, когда исполнилось тридцать… – задумчиво пробормотал я.

– Откуда ты знаешь?! – воскликнул Хироси. – Это она тебе рассказала?

Я повернулся к нему:

– Ты о чем?

– Я же говорил! Когда он начал тебя пытать, я вдруг подумал об одной вещи, которая может быть как-то связана с их поисками.

– Ты знаешь, что они ищут?

– Ну конечно! Ван Гога.

– Они что, рассказали тебе?!

– Да они весь вечер только об этом и говорили. Сложно было не догадаться. А когда этот псих едва не отхватил тебе палец и я увидел кровь, тут же вспомнил тот давнишний случай. Они…

Я жестом остановил Хироси и крикнул в сторону раздвижной створки:

– Может, все-таки войдешь? А то сил нет смотреть, как ты там из кожи вон лезешь, чтобы что-то расслышать. Поверь мне, это жалкое зрелище.

Створка отъехала в сторону, и в проеме появился Харада. Ничуть не смущаясь, он вошел и уселся на полу, скрестив ноги и с улыбкой глядя на нас с Хироси.

– Я вижу, разговор как раз подошел к самому интересному моменту.

– И я как раз хотел кое о чем тебя спросить.

– О чем?

– Вы с Хироси находились во враждующих группировках, но, глядя на вас, этого не скажешь. В чем причина?

Тут вмешался Хироси:

– Причина в том, что на суде этот папик не стал меня топить.

– Что значит «не стал топить»?

Харада улыбнулся:

– Похоже, ваш шурин имеет привычку награждать этим эпитетом всех лиц мужского пола старше его по возрасту, но не будем об этом. Я не припоминаю, чтобы поступил каким-то особенным образом.

Хироси покачал головой:

– Если учесть отношения между нашими группировками, это был настоящий подарок. Помню, я тогда совершенно другими глазами взглянул на этого папика.

– Так это был ты?! – наконец-то я начал припоминать. – Я должен был догадаться, еще когда ты сказал, что был менеджером по залу в том баре, где произошла трагедия.

– Все-таки семь лет прошло, – ответил он с улыбкой.

Теперь я окончательно вспомнил ту давнюю историю, как нельзя лучше характеризующую личность Харады.

Пока длился суд, Эйко с ног сбилась, чтобы спасти брата. Она взяла отпуск и не пропускала ни одного заседания, без конца ходила к родственникам пострадавшего, договаривалась с ними о компенсации. Я со своей занятостью ничем не мог ей помочь. Все-таки я был не простым наемным дизайнером. Срыв сроков уже забронированных рекламных площадей означал бы банкротство для многих производителей. В суд я смог приехать только на вынесение приговора. В то время все наши беседы об искусстве уступили место обсуждению судебного процесса. Именно поэтому мы не заводили больше речи о Ришле. Что было бы, откажись я тогда от работы? Кажется, я пытался думать об этом сразу после ее смерти. Вероятно, это не имело бы никакого смысла, но, может, мне удалось бы взять на себя хотя бы толику ее груза.