— Спасибо, мне уже хватит. Иван Андреевич, вам, наверное, неинтересно, о чем мы говорим? — спросила Света. — А то вы как-то все так как будто отмахиваетесь?

— Отмахиваюсь? Нет, мне интересно. Продолжайте, продолжайте.

Костик продолжал, но Свете все-таки казалось, что отец Филимонов о чем-то грустит. Её это беспокоило, потому что Иван Андреевич ей понравился. Вовсе он не такой глупый, как у папы получалось. Он просто слишком терпеливый. Вокруг него обстоятельства, а он их терпит, терпит, терпит… Мама ворчит — он терпит, на работе работать трудно — тоже, наверное, сидит и терпит. И немножко даже герой, что терпит, но Света бы так терпеть не хотела. Нет уж, лучше терпеть трудности, чем обстоятельства! Но какой он грустный, этот Филимонов… Если бы она была маленьким Яшкой, она бы точно соскочила с табурета и кинулась бы его обнять и сказать: «Дяденька, что вы такой грустный, не грустите, я вам леденец отдам!» Но она была не Яшка, и как всё это сделать, придумать не могла.

— Ты меня не слушаешь, — сказал Костик. — Ты где там витаешь, эй? О чём думаешь?

— О Яшке, — сказала Света.

— О Яшке? Это чего ещё вдруг о Яшке? — очень ревнивым голосом произнёс Костик.

— Яшка сказал, что мы все рождаемся для великих дел. А ещё он считает, что когда люди становятся взрослыми, они перестают понимать что-то важное. Костик, а ты не перехочешь строить такой дом, когда тебе будет двадцать лет и когда гораздо удобнее будет работать менеджером в торговой компании?

Костик отодвинул бумаги и задумался. Потом ответил:

— Не знаю. Как-то ты так уж очень… Но всё равно, ведь то, что я знаю, оно же никуда не пропадает?

— Пропадает, сынок, пропадает, — вдруг оживился Иван Андреевич. — Вот так вот ух — и пропадает. А начинается совсем другое. Начинается быт, начинаются реалии. Ты запланировал высокую технологию, всё миллиметр к миллиметру рассчитал, а работнички к тебе пришли пьяные, погрешность движений у них плюс-минус полметра. И приходится знать что-то совсем другое, скучное, серое, одинаковое, а то, что было раньше, забывается и пропадает. А потом придёт к тебе сын и скажет: «Папа! Где же твой белогривый конь, где твоя золотая труба?» А вот хочешь ли, сынок, я тебя на работу возьму? В нашем участковом ЖЭКе сейчас как раз секретаря нет. Поди, подработай. Там всего-то заявки принимать и на вопросы отвечать: когда работает паспортист, а когда бухгалтер. Две недельки посидишь — у тебя в голове ещё сто идей появится. Хочешь? А там, может, и настоящего найдём секретаря.

— Конечно, хочу! — обрадовался Костик. — А зарплата будет?

— Будет тебе зарплата, отчего же нет. За полдня по тарифной сетке, как всем, с опозданием в три месяца. К лету как раз получишь свои сто рублей.

— Что-то маловато, — сказал Костик.

— А где ж я тебе больше-то возьму? Разве что могу тебя, как остальных, в дворники записать, как будто ты ещё два двора подметаешь каждый день. Будет на триста рублей больше. А подметать-то ты не будешь, конечно.

— А кто будет?

— Кто, кто — никто, — пожал плечом Филимонов. — Раз в неделю наш дворник там подметёт, и ладно. Такие дела… Вы мне, ребята, оставьте, пожалуйста, что там у вас есть про этот ваш экодом, я почитаю. А сейчас я пойду к себе, вы уж извините, — и он ушёл в свою комнату.

— И мы к себе, — сказал Костик. — Пойдем.

Они пришли в комнату Костика. Он досадливо кинул листки на стол и с убитым видом уселся в кресло. Потом раздражённо сказал:

— Ну что, что ты на меня смотришь?! Тебе что, удовольствие доставляет смотреть на человека, который сел в калошу?

— А мне казалось, что это кресло, а не калоша, — засмеялась Света. — Ты чего?

— Ничего! Триста идей! Тренировки на тебе! Велосипед, компот, гимн на козьем языке и всё, всё, всё! Полный провал… Зачем ты говоришь, что я расчудесный, когда все прекрасно знают, что я полный неудачник и что у меня никогда ничего не получается?!

— Что думаю, то и говорю, — сказала Света. — Зачем ты говоришь, что ты неудачник, когда прекрасно знаешь, что ты изобретатель? У изобретателей никогда и не получалось сразу. Это ведь то, что известно, легко повторить, а то, что неизвестно, ведь это надо ещё выдумать!

Костик возмущенно фыркнул, надулся и не ответил.

Света посмотрела на него ещё и сказала:

— Когда мой папа хочет, чтобы его приласкали, а мы сами не догадываемся, то он рисует на бумажке жалостливые брови и приклеивает себе на лоб. Или, например, приходит в комнату, ложится в кресло и нарочно говорит: «О бедный я сирота, дожил до преклонных лет, а никто-то меня в родном доме не замечает», — ну и в таком духе. Или ещё что-нибудь такое, что всем нам смешно. А ругаться, дуться и цену себе набивать — это неудачные методы.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что я жду, чтоб меня приласкали? — ещё больше возмутился Костик.

— Да, и поэтому я объясняю, как это делается по-хорошему, — согласилась Света.

— Совсем ты умом повредилась, Воеводова, — грубо сказал Костик. — Как ты мне надоела — все время так и норовишь на шею повеситься!

— Ну и неправда, — пожала плечами Света. — Сам знаешь, что неправда. Что ты мне нравишься — это я хоть кому скажу, потому что у тебя сто идей. А вот игру в жениха ты сам выдумал, и на руках носить сам выдумал, потому что тебе самому этого захотелось. Только ты этого стесняешься, зато вот ругаться ты не стесняешься. На меня никто столько не ругается, сколько ты.

— Конечно, я всегда был злодей и животное, — сказал Костик. — Всегда лил воду, был причиной смерти рыбок и заодно изжаждался твоей ласковости. Забирай открытку со стихами, агент Воеводова, и топай отсюда. Положишь на стол родителям.

— Извини, не заберу и не положу, — сказала Света, стараясь не сердиться. — Во-первых, мои родители всё равно в мои вещи никогда не заглядывают. А во-вторых, у нас с тобой уже не игра и не тайна получается, а настоящий обман. Я так больше не согласна. Я им скажу сегодня, что никакой ты мне не жених, а просто выдумщик, который мне нравится, вот и всё.