— Они погибли. В автомобильной катастрофе.

Не знаю, что говорить в подобных случаях. Я сделала первое, что пришло в голову. Потерлась носом о его плечо, поцеловала и извинилась:

— Прости, пожалуйста.

Серж помолчал, потом стал рассказывать:

— Это произошло… Не важно, где это произошло. Мы подъехали к почте. Мне нужно было опустить письма в бокс, то есть как это называется?

— В ящик, — подсказала я.

— Да, в ящик. Я поставил машину на углу. Дело двух минут, но меня задержал человек, который спросил дорогу к площади.

Из-за поворота выскочил комьйон — это очень большой грузовик — и врезался в мою машину. Мария, жена, сидела на переднем сиденье, а Лидия — за ней. Девочка обнимала маму сзади и шептала ей какие-то свои секреты на ухо. Она была… Лидия была очень жизненная, как ртуть. Ничего не могла долго прятать внутри. Я знаю, что она тогда признавалась Марии. Дочка разбила дорогую китайскую вазу и сочинила историю, будто забрались воры, унесли вазу и случайно уронили ее в холле. Я даже слышу слова, которыми она признается. Я ей дал три дня на изменение истории с ворами.., а прошло только два дня… Их долго не могли вытащить, и они умирали у меня на глазах. Если бы я поставил машину на десять метров дальше или вернулся на минуту раньше, ничего бы не случилось.

— Ты мучаешься чувством вины? — Я выбралась из объятий Сержа, лежала рядом на боку, положив под голову локоть, смотрела на него. А он уткнулся взглядом в потолок.

— Нет. Психиатры подробно растолковали, что такое комплекс вины и как с ним бороться.

— Ты сразу вернулся домой?

— Только через год. Нужно было завершить дела. Это было похоже на борьбу с.., — Серж показал жестом, — да, с пилой.

Она все время подступает к тебе, чтобы вонзиться в тело, а ты усилием воли держишь ее, на расстоянии.

— С пилой, — эхом повторила я и тоже откинулась на спину. Вспомнила строки любимой поэтессы:

Как у сосенки у красной

Каплет жаркая смола.

Так в ночи моей прекрасной

Ходит по сердцу пила. [3] .

На печальный рассказ Сержа я неожиданно отозвалась нашей грустной семейной историей. Ее мало кто знает, только очень близкие люди.

Когда моей маме было пять лет, а тете Капе — семь, их отправили на лето в деревню. Во время сенокоса они играли на лугу. Там работала сенокосилка.., мама под нее попала. Ей отрезало обе ноги ниже колена. Наш дядя Степан догадался туго перевязать их, схватил ее на руки и помчался в село. А тетя Капа бежала рядом и прижимала к груди отрезанные ножки. Как в фильме ужасов.

Он перекочевал в мои ночные кошмары.

Мне снилось, что на месте мамы оказалась я, у меня нет ног — не могу сделать ни шагу без протезов, только ползать. Мне нужно забыть об играх, о беге вприпрыжку по ступенькам; я не выберусь без посторонней помощи из ванной, никогда не буду загорать на пляже и танцевать. Я осуждена вечно ходить в уродливых ботинках и не в силах представить, какими были бы пальчики на моих ногах. Потом мне снилось, что я — тетя Капа, бегу рядом с дядей Степаном.

Страшные обрубочки маминых ног постепенно перестают кровоточить и становятся все холоднее. И даже когда я повзрослела, окончила институт, кошмары не отступили.

Но теперь я была хирургом, и мне предстояло сделать операцию, вернуть маме ноги.

Но для трансплантации нужны специализированные бригады, которые бы сменялись каждые три часа, инструменты, лекарства, предотвращающие отторжение… А я одна, я не справлюсь…

Врачи нередко оказываются в ситуации, когда делают меньше, чем могли бы, сложись обстоятельства по-иному или имей они в руках нужные средства. Постепенно привыкаешь работать, исходя из данности, а не возможности. Но во сне это противоречие не скрашивается реальной объективностью и потому особенно болезненно.

— Я полагаю тебя выдающимся врачом в последней степени, — сказал Серж.

Его словоупотребление неподражаемо — я тихо рассмеялась. Мы поменялись позами. Теперь Серж лежал на боку и смотрел на меня.

— Ты стала хирургом, потому что хотела помочь маме?

— Наверное. Больницы я помню с раннего детства, тетя Капа в них работала, маму часто госпитализировали. Конечно, я не застала то время, когда мама росла, росли косточки, и каждый год ей приходилось ложиться на операцию и пилить, пилить кости. Но и потом ей досталось. В общей сложности она перенесла более пятидесяти операций. Протезы натирали, начиналось воспаление надкостницы, словом, хорошего мало.

— А твой отец?

— О, мой мифический отец! «Лицо кавказской принадлежности», как говорит тетушка. Мама утверждала, что в нем была скорее греческая кровь. Мне мама казалась необыкновенно красивой, просто волшебной. Но она смеялась, когда я об этом ей говорила, и считала себя дурнушкой. Она никогда не была замужем, мое появление на свет сродни зачатию из пробирки, только пробирка, как я представляю, передвигалась на собственных ногах.

— Кэти, а ты была замужем?

— Нет, не была. — Я сладко потянулась и подкатилась к нему поближе. Но Серж не торопился заключить меня в объятия.