— А вы знаете?

— Что?

— Да то самое: зачем мы сюда прибыли?

— Откуда же мне знать? Я вас не посылал.

— Мне сдается, что вам неинтересно со мной. Я, наверное, только зря отрываю вас от каких-нибудь важных дел?

— Да что вы! Очень приятно было познакомиться! Заходите еще, будет время.

Я ничего не понимал. Мы с Провом прошли через такое! Чтобы вызволить самого Фундаментала с его Космоцентром, чтобы спасти Землю, а он смотрит на меня, как на умалишенного, ничем не интересуется, а если и задает вопросы, то только бредовые. Или они здесь за два года все рехнулись, или... Но что может означать другое "или", я не знал. Разве что, собственное сумасшествие. Я предпринял последнюю попытку.

— Вы знакомы с проектом : "Возрождение"?

— Так он уже разработан?! — обрадовался Фундаментал.

— Разработан лично Солярионом.

— Ну, а то кем же... Только Солярион и может разработать такое. Встретите его, приглашайте ко мне в гости. Кофейку попьем.

— Где же я могу тут встретить Соляриона?! — не выдержал я. — Вы что, издеваетесь надо мной?!

— Да что вы... — начал успокаивать меня Фундаментал. — Ваши дела с Солярионом — это ваши дела. Хотя интересно было бы с ним познакомиться.

— Вы что, незнакомы с Солярионом? — удивился я.

— Нет, незнаком. С Галактионом знаком и очень даже хорошо. Даже с Метагалактионом приходилось встречаться. А с Солярионом — нет. Не повезло.

Своими последними словами он окончательно убедил меня, что весь Космоцентр сошел с ума. Занимая такой пост, Фундаментал не мог не знать Соляриона — высшего должностного лица Солнечной системы. Что касается какого-то там Метагалактиона, то это уже был явный бред. Земляне и свою-то Галактику освоили лишь с самого края, не обнаружив, кстати, не то что разума, а даже самой примитивной жизни.

— Так я пойду, пожалуй, — сказал я.

— Конечно, конечно. Вас проводить?

— Спасибо, сориентируюсь.

— Нет уж, позвольте проводить. А то вы ко мне полдня добирались.

Вот как! Оказывается, это я сам виноват, а не их сумасшедший компьютер.

— Что ж, проводите, если не трудно.

— Да какие тут труды? На каре и домчим.

Мы вышли из кабинета, но он повел меня не к выходу из холла, а куда-то вбок, коридорами, пока мы не очутились возле литой решетки, окружавшей особняк. И это место было мне знакомо! Вон там, за углом, лифты, на одном из которых мы поднимались в ГЕОКОСОЛ. Но заглянуть туда я не успел. К нам подкатил двуместный кар, Фундаментал усадил в него меня, устроился сам, и машина, сорвавшись с места, вкатила в туннель. Нас мотало из стороны в сторону еще не меньше часа. Наконец, кар остановился. Пошатываясь, я вышел из него, подождал, пока Фундаментал откроет дверцу и очутился в коридоре как раз напротив нужной мне двери.

— Бывайте здоровы, — пожал мне руку Фундаментал. — Привет Соляриону, если доведется встретиться.

— Непременно, — пообещал я. Мне хотелось поскорее вырваться из этого сумасшедшего дома. — Освещение сюда проведите, — посоветовал я.

— Ничего, ничего, я дверь попридержу, чтобы вам удобнее было.

Я, не мешкая, пересек тамбур. "Не удивительно, что и с Бэтээр не все в порядке", — подумал я, захлопнул за собой дверь и из тихого сумасшедшего дома попал в буйный.

Ночь уже наступила. Свет от прожекторов, там, на площади, рваными тенями метался по пустым помещениям огромного, недостроенного сооружения. Рев толпы за его стенами иногда смолкал, но только для того, чтобы разрядиться истеричными выкриками оратора. И снова согласный вопль толпы. Я осторожно выглянул в амбразуру окна. Море голов не вмещалось на площади и запрудило соседние улицы. Ладно... Меня это мало касалось. Я пробрался к стоянке, благо она была в стороне от беснующихся. Мотоцикл стоял на месте. Прова, конечно, здесь не было. Да и не стал бы он вот так просто сидеть и ждать меня. Судя по всему, не было и никакой записки от него, никакого условного знака, понятного только для меня.

А встретить Прова мне было крайне необходимо. Может быть, еще никогда в жизни я не хотел так сильно оказаться рядом с ним. Вынести этот бредовый мир в одиночку я не мог. Можно было сесть в седло и окольными путями, объезжая митингующих, прорваться в Смолокуровку. Ее блаженная тишина сулила душевное отдохновение. Но сначала все же следовало зайти в Академию, как мы с Провом и договаривались. Вдруг, он там...

В толпе митингующих на меня обращали внимание только тогда, когда я начинал спешить и продираться через нее слишком бесцеремонно. Митингующие были поглощены речью оратора. Я не очень-то и понял, о чем он вещал, не настроился, наверное. Что-то о всеобщем, равном и тайном счастье, о равноправии перед бесправием, о каком-то пресветлом будущем, которое вот-вот должно было стать настоящим. О малой малости, каких-то там разнесчастных десятках (всего-то!) миллионов, которых нужно было принести кому-то в жертву, о... Толпа стала пореже, а к Академии я подходил уже по совершенно пустой улице. В здании светилось лишь несколько окон. В комнате отдыха Платона Прова, конечно, не оказалось.

Сам Платон ходил из угла в угол с каким-то свитком в руках. За ним, умоляюще простирая руки к старику, следовал молодой еще человек.

— Вот, — сказал Платон, едва я вошел. — Великий оратор Исократ покончил с собой! Любимый ученик Дион убит! Демосфен тоже покончил с собой. Аристотель бежал! Солженицын выдворен! Надо, чтобы кто-то подписал это вот мое волеизъявление.

Платон протянул мне свиток и я прочитал:

"Прошу добровольно уйти меня из жизни, находясь в добром здравии и твердой памяти"

— Никто не подписывает. Спевсипп, племянник, и тот отказывается. Но ты-то чужеземец! Какая может быть причина у тебя не подписать этот документ?

— Справка нужна, — сказал я.

— Какая еще справка?

— Что ты, Платон, находишься в крепкой памяти. А выдать такую здесь уже никто не сможет.

Тяжело было оставлять его в тягостных стенаниях по поводу никак не приходящей к нему добровольной смерти, но я чувствовал, что еще немного, и я сам, без всякого заявления, кончусь здесь, что все-таки казалось мне слишком преждевременным.