— Не погода, а одно наказание, — ворчал боец. — У нас в Сибири иное дело…

— Какое дело? — вскидывал брови его напарник.

— Сибиряки на морозе взросли, снегами греются, в снегах купаются, и хоть бы что!.. А тут — хлябь одна.

— Это уж верно, — поддержал сосед. — На дню семь пятниц: ночью вот туман лежал, сейчас дождь как из сита, а немного погодя солнце зачнет парить.

Но были и свои радости в апреле на плацдарме у Зееловских высот.

Все–таки весна брала свое: все смелее из–за тумана проглядывало солнце, и уже начала пробиваться трава, подернулись первой дымкой зелени ближние, аккуратно подстриженные и ухоженные леса. Вчера Нефед привез из тылов ветку зацветающей груши, и все были рады этой ветке — брали ее в руки, нюхали, боясь осыпать хоть один проклюнувшийся бутон.

И тогда, при виде этой ветки, взбудораженные чувства возвращали солдата к человеческой радости, к домашнему уюту. Если к тому же делать было особенно нечего, предавались воспоминаниям, находя в этом утеху.

— Намедни треуголки получил… Сразу два письма, — заговорил Тубольцев.

— О чем же пишут?

— Жена каждую строку окропляет слезами…

— Понятное дело. У женщин всегда на первом месте слезы. Жалостливые да сердобольные!

— Кончайте! — махнул рукой лейтенант Голышкин, всегда настроенный насмешливо и немного скептически. — Женщины слезами заливают истинные намерения. Где слезы, там и притворство.

— Не мудрствуй. Как это так?

— А так. Иная женщина притворством да слезами приваживает к себе мужика.

— Ну, это уж смотря какой мужик, — не выдержал Тубольцев. — Моя не такая. Она, как я сужу по ней, не слезами берет, а степенностью.

— Каждая на свой лад, — разоткровенничался Горюнов. — Моя кучу детишек нарожала, а ласки и нежности еще не утратила. Так, бывало, запоет застольную или в пляску пойдет — пол ходуном ходит… Травы начнем косить — она впереди, только коса вжикает, скирдовать — чья это косынка мелькает? Моей женки… За праздничный стол сядет — улыбкой, как солнцем, одарит…

Вспоминали жен откровенно, будто речь шла о невестах, хвалили их, каждый наперебой хотел сказать что–то необычайно хорошее и доброе о своей ненаглядной, в иных бы случаях и постыдился, а вот теперь, после стольких лет смертельной опасности и разлуки, не мог, сил не хватало ждать, и, поскольку война подходила к завершению, изливал свою душу перед товарищами. Каждый испытывал какое–то тревожно–радостное чувство ожидания, и это чувство заглушало прежние обиды и ссоры, если такое когда–то случалось в семьях; брала верх тоска и даже мука по женской ласке, по дому — по всему, что было так желанно и к чему стремилась исстрадавшаяся душа.

Послышался тоскующий вздох:

— Да-а, весна… Земля в мужской силе нуждается!

Кто–то подхватил:

— Пора бы хозяйство ладить…

— Теперь уж недолго конца ждать, — заверил Нефед Горюнов. — Перевалим через Зееловские высоты — и в Берлин пожалуем.

— Интересно, когда это будет?

Солдаты невольно посмотрели в сторону высот. Круто вздыбленные Зеелевские высоты лежали вдали, как уставшие горбатые верблюды, на них и окраска напоминала шкуры — серо–бурые.

— Много еще крови прольется, пока перевалим через эти высоты, обронил кто–то сокрушенно.

Обронил нехотя, но все разом умолкли при мысли о крови, о смерти. Немецкая полоса обороны и далее, километрах в десяти лежащие Зееловские высоты казались недоступными; все было сильно укреплено и дзотами, и врытыми в землю танками, и расставленными минными полями, проволочными заграждениями; в каждом холмике и каждом взгорке таится смерть.

* * *

Шел отбор в штурмовые группы. Без них не обойтись, поскольку бои предстоит вести неимоверной тяжести — в крупном городе. Об этом речь повели на расширенном заседании Военного совета фронта. Идею подал генерал Чуйков, чья армия прославила себя в Сталинграде. Он так и сказал: "У нас тактика сталинградская. Поведем борьбу на этажах! Как это понимать? Война в городе перенесется в запутанные лабиринты улиц, на этажи, а для успеха необходимо сколотить штурмовые группы. Будем создавать их по приказу, назначая наиболее закаленных и опытных командиров и солдат…"

Идея Чуйкова захватила всех. Не удержался высказаться и начальник политотдела армии Шмелева — Иван Мартынович Гребенников, тоже ветеран–сталинградец. По его мнению, создать группы по приказу не составит труда. Но приказы–то выполняют живые люди, и у них есть сердца и есть разум. Не лучше ли обратиться к тем, кто пойдет добровольно?

— И поверьте моему слову, шагнут коммунисты вперед… Так уж воспитаны партией: где труднее, там — коммунисты.

Военный совет и лично командующий маршал Жуков решили: быть посему!

Прослышав о создании мобильных штурмовых групп и отрядов, Костров заглянул в свой бывший батальон. Заглянул в качестве представителя штаба армии. Попал как раз вовремя. Вечерело. В подлеске, пахнущем прелью прошлогодних лежалых листьев, строится батальон.

Слово берет начальник политотдела Гребенников, прибывший в самый час построения. Говорит о боевом пути: тысячи километров через поля и водные рубежи, через огонь и смерть привели нас к стенам Берлина. И на этом пути душою и сердцем всегда были коммунисты и комсомольцы, люди особой породы… "Почему он так долго говорит? Надо ли кого–то убеждать?" думает Алексей Костров, стоящий сбоку от строя, касаясь рукою мокрого ствола дерева. Оказывается, надо. Дело серьезное. И наконец начальник политотдела подошел к самому главному и последнему: бои на берлинских улицах предстоят жестокие, фашисты явно не хотят сложить оружие и сопротивляемость не утратили. К тому же сражаться доведется в тесноте бесчисленных улиц и кварталов, в домах, на лестничных клетках и этажах. Нужны штурмовые группы и отряды, говорит далее начальник политотдела и обводит, взглядом строй, спрашивает, кто желает вступить в отряды добровольцем?