— Воля ваша, — кивнул Митяй. — Только я от правды не отступлю.

Вечером в Ивановке, в отведенной под клуб церкви, что стоит на краю села, проводился общий сход. И оттого что звуки под высоченными сводами были гулкими, раздававшиеся речи казались особенно внушительными. Гром и молнии посылали колхозники на председателя артели, обвиняя его во всех грехах — и в пьянке, и в растранжиривании семенного фонда, и в потакании порубке садов, а кто–то бросил из зала реплику: "Вражина!"

— Что вы меня к контре причисляете? — вскипел Лукич. — Я пролетарского происхождения. Вот этими руками голову контре рубил! кричал он, глядя на секретаря райкома, ища у него глазами защиту.

— Потерпите, Кузьма Лукич, вам будет дано слово, — остановил его Селиверстов.

— Обидно ведь, товарищ секретарь, — развел он руками и метнул глазами по сидящим в зале, ища у них сочувствия. — Я эту контру саблей надвое раздваивал. Буденный фактическую справку даст, как я воевал у него в Конармии.

— Твои заслуги при тебе, не отнимаем, — сказал Игнат, выходя на середину зала. — И мы, граждане–товарищи, не попрекаем за то, как воевал в прошлом Лукич… Мы его критикуем и, ежели не послухается, будем критиковать за партизанщину в мирских делах… Порубил сады, а кто давал на это право? С кем совет держал? Ни с кем. Почему подпустил к садам грузовики из района, с какой–то прядильной фабрики? Разбазарил фураж, семенной фонд… Тоже единолично… Любой вопрос, нет бы на общий сход вынести, решает самолично…

— И закладывать любит! — послышался женский голос из зала, это сказала Христина под общий хохот схода.

— И то верно, недурен пригубиться, — продолжал Игнат. — Ежели кто перечить станет ему — палкой своей размахивает, норовит ударить… Это ли не партизанщина? Самая неприкрытая! Нет, Лукич, так дело не пойдет. И учти: палка о двух концах… — погрозил Игнат, садясь на длинную скамейку.

— А что товарищ Костров по этому поводу думает? Он же на прием ездил, — сказал секретарь райкома.

— Выступи, Митяй! — попросили люди.

Митяй встал, откашлялся, будто готовясь к длинной речи, а сказал кратко:

— Мое мнение известное. В докладной жалобе записана вся речь. А больше добавить не могу, не приберег факты, — и Митяй сел.

— А где его жалоба, можно огласить? — попросили из зала.

— Скрывают! Прячут под сукном! — зашумели другие.

Секретарь райкома поднял руку, призывая успокоиться, и потом зачитал присланную в район жалобу Кострова. Зал выслушал в напряженной тишине, и, когда было зачитано, эта тишина еще какое–то время длилась, пока не взорвалась гулом одобрения.

— Ловко ты его, Митяй, подкосил! Под самый дых!

— А какого дьявола на него молиться, раз произвол чинит!

— У нас что ни председатель, то портрет в рамке, — встав, заговорил Демьян. — Был Черников, заместо водки клея напился. Привезли в больницу, врачи не знали, как ему живот расклеить, — под общий гвалт заключил Демьян и добавил уже сидя, так как устал стоять на культяпке: — Другой пред муку с мельницы шинкаркам сплавлял, в кассе повадился пастись, а вот Лукич в партизанщину вдарился!

Поднялась Христина, костлявая, с жилистыми руками. Прошла через весь зал, поднялась на подмостки, где стоял длинный стол президиума. Ожидали от нее долгую речь — ведь языкастая баба! — сказала же она до невозможности кратко:

— Что в лоб, что по лбу — одинаково! Вчера — Черников правил, нынче Лукич, а дело хиреет! — и сошла с трибуны, прошествовала через зал, расталкивая людей, покинула сход.

Собрание принимало неприятный оборот. Из–за стола опять поднялся секретарь райкома, долговязый, с впалым лицом, и, если бы не ямочка на левой щеке, смягчающая выражение лица, он казался бы сухим и грубым. Постоял, спокойно оглядывая зал, потом начал держать речь. Говорил о трудностях военного времени, о тех людях, которые не преодолевали эти трудности, а использовали их в корыстных целях, наживались, приводил в пример подлинных тружеников, среди которых упомянул и Кострова… Голос его окреп, будто налился соком, когда он заявил, что конец войны не за горами, вот–вот наши доблестные воины сокрушат врага в Берлине, и советские люди вздохнут, наступившая весна будет весной послевоенной, уже мирной жизни…

Гром аплодисментов покрыл его голос, бился о высокие своды клуба. Давая устояться тишине, секретарь райкома объявил как уже совершившееся:

— Что касается порубки сада, то причастные к этому понесли наказание. Вместо того чтобы изыскивать иное топливо, скажем, торф, кизяк, они пустились на легкую добычу дров — рубили сады, и не в одной Ивановке, а повсюду… Сообщу вам: председатель райисполкома уже снят с должности… Признаться, достанется и мне на бюро обкома, жду и готов понести любое партийное наказание… Проглядел… И тем самым попустительствовал безобразиям… Но речь сейчас не обо мне. Думаю, выражу ваше общее мнение, если суммирую кратко: руководитель, оторвавшийся от народа, теряет авторитет. Он никому не нужен, а оставлять его дальше на посту — значит наносить непоправимый вред нашему общему делу. Вот и решайте, кем заменить Кузьму Лукича, кому можете вверить бразды правления…

Судили да рядили: кого же поставить? А что, если Митяя? Хозяйская в нем хватка, честнейший человек, к тому же не стал потакать Лукичу, первым восстал против него, на прием в Москву не поколебался поехать.

Услышав свое имя, Митяй сперва не поверил, лупал глазами в полнейшем недоумении, потом, когда всерьез начали обсуждать его кандидатуру, встал, раскланялся всем на четыре стороны:

— Спасибо вам, дорогие мои земляки, за почет. Я бы, ежели помоложе был да грамотой покрепче владел, мог бы, понятно, впрягтись… — При этих словах в зале послышался смешок, но Митяй продолжал свое: — А так скажу: ваш хомут не по мне. Дайте отвод…