Фельдмаршал Кейтель и генерал–полковник Йодль смотрят на Гитлера, порываясь что–то ему сообщить. Немецкий фронт трещит по всем швам… 18 апреля американские войска ликвидировали окруженную в Рурской области группу армий "Б". Тысячи и тысячи немецких солдат сдаются в плен. Английские войска налегке, не встречая сопротивления, уже вышли на Эльбу. Нюрнберг — город съездов нацистской партии — Гитлер приказывал не сдавать. А сегодня, в день рождения фюрера, город почти без боя взяли американцы.

Еще хуже положение на востоке от Берлина. Советские войска прорвали укрепленные полосы Зееловских высот, перешли через Шпрее и втянулись в Берлин. С юга другие советские части подступают к Цоссену.

Длительное время Гитлер молчит, и это молчание самому ему кажется Могильной вечностью. Перед затуманенным взором — померещилось вдруг движутся, дробя коваными сапогами асфальт, квадраты колонн. Лиц солдат не видно, сплошные мундиры; плывет в темноте ночи факельное шествие… В честь него, фюрера, в честь дня его рождения. На минуту поласкало взор это мнимое зрелище, и тотчас перед глазами все потухло. Будто очнувшись, туго соображая, он думает о том, что ни движения воинских мундиров, ни факельного шествия больше уже не будет. И немцы сейчас напоминали ему муравьев в потревоженной, развороченной куче. Теперь его заботила уже не судьба империи, не эти копошащиеся муравьи–люди, а собственная личность, и то, как избежать расплаты, и можно ли вообще избежать ее, продлить роковые часы.

Тягостную паузу прерывает Геббельс. Он жалостливо смотрит на фюрера, угадывая его настроение, и говорит:

— Мой фюрер, вчера у Бранденбургских ворот я держал речь в честь вашего рождения. Вас приветствует нация… — Он привирал, потому что кучка людей, которую согнали к знаменитым Бранденбургским воротам, разбежалась, и речь Геббельса заглушили близкие разрывы тяжелых снарядов.

Сгорбившись, Гитлер отупелыми глазами смотрит на всех. Опущенная рука его шаркает по штанине, будто что–то ищет. Старший адъютант предусмотрительно сует ему в руку дорожную карту. Гитлер трясет ею, как бы приказывая сражаться.

— Мы верны вам, мой фюрер, — не удерживается пылкий Аксман, руководитель организации "Гитлерюгенд". — Вас ждут парни, чтобы поклясться вам в преданности и сражаться до конца…

Гитлер кивает головой. Он хочет что–то сказать, но слова невнятно комкает.

Зная, что начинается очередной приступ, Ева Браун и лечащий врач уводят его в покой. Нужно впрыснуть в вену сильнодействующее лекарство, которое еще помогает жить, двигаться, говорить…

Ночные бдения Гитлер проводит за картой, переставляет на ней обыкновенные пуговицы, могущие в воображении заменить немецкие войска, а на рассвете ему сообщают о новых прорывах советских подвижных танковых групп с севера, востока и юга… Он понимает, что Берлин будет окружен, и решает вести битву за город до последнего немецкого солдата.

— Мой фюрер, Берлину надо помочь извне, — советует фельдмаршал Кейтель. — Для этого армию Венка, как вы распорядились, с юга мы направили на Берлин. Таким образом…

— Таким образом, — подхватывает Гитлер, — мы отобьем уже ослабленные большевистские войска и защитим Берлин… Защитим третий рейх!

Сообщники Гитлера не дождутся часа, чтобы под разными предлогами бежать из мрачного подземелья, из самого Берлина. Только бежать. И когда выпадает Малейший счастливый случай, за него яростно цепляются, как утопающие.

— Надо срочно кому–то выехать в эти армии, — с уверенностью знатока заявляет Геринг. Он поджимает выжидательно тубы.

Поразмыслив, Гитлер и на это дает согласие. Скоро Риббентроп уезжает на север, туда же отбывает и Гиммлер, оставив в бункере за себя своего уполномоченного, всесведущего и преданнейшего генерала Фегелейна, женатого на сестре Евы Браун. В свою очередь Геринг решает убраться на юг, в Берхтесгаден, ведь там готовятся запасные позиции для руководства империей. Гитлер понимающе кивает ему, не чувствуя никакого подвоха. Кажется, на этот раз ему изменила интуиция. А Геринг доволен. Он потирает живот пухлыми ладонями и говорит:

— Прощайте, мой фюрер, и ждите от меня решительных мер…

Захватисто и остервенело горел Берлин. Пожарища холстом протянулись во всю ширь улиц, и языки пламени выбрасывались из окон и проемов дверей, как из горловин печей, — этот огонь гудел, скрипел, выл, шипел, захлестывая все новые дома и новые улицы.

От огня было нестерпимо: плавился металл, накалялся добела камень.

Сражались подземелья и этажи уцелевших домов.

Это сразу, как въехал в черту города, почувствовал на себе капитан Тараторин. Головной танк, раньше всех пробившийся к баррикаде, тут и захряс, подбитый коварным фаустпатроном. Экипаж, за исключением убитого наповал механика–водителя, вылез через нижний люк, но танк совсем не покинул, а остался под ним в ожидании ночи, чтобы отбуксировать машину к своим. Капитан установил, что всплески огня тяжелого оружия вырываются из окон полуподвальных помещений, с этажей негорящих домов, порой даже с верхних, куда, видимо, волоком по лестничным клеткам были затащены орудия. Дав команду остальным экипажам укрыться, капитан сам отъехал за угол дома, в проулок, вылез из танка и начал наблюдать из–за железной решетки, забравшись на саму ограду. Откуда–то угодила в решетку мина, искры пламени и звон металла, казалось, взметнулись у самого лица. От неожиданного испуга Тараторин прикрыл глаза, а мгновением позже поспешил укрыться в танке.