— Сестричка… Простите, как вас зовут?.. О, Аришка! Вы умница и знаете, что это такое для фронтовика: увидеть штурм рейхстага. А с ногою у меня в сорок первом случилось… Старая болячка. Подвернулась нога…

— Кончайте, товарищ… — она, видимо, хотела сказать "подполковник", но вовремя поправилась, — товарищ раненый, не заговаривайте мне зубы. Будете упрямиться — позову командующего, они мне все знакомы, и хозяин враз уложит вас в повозку!

— Милая, ну не надо быть такой строгой, — продолжал упрашивать Костров. — Вам это не идет. В конце концов, должны и вы присутствовать при таком историческом акте, как взятие рейхстага. Приедете домой, спросят, как наши брали рейхстаг, а вы будете моргать глазами? Кивать на соседа, видевшего взятие рейхстага по картинкам: дескать, он подробнее расскажет. А сейчас вы же рядом, и не взглянуть…

Это последнее веское соображение подействовало на сестру завораживающе. Она поглядела в сторону рейхстага и сказала вполне серьезно:

— Сумели все–таки уговорить.

— Сестра, как можно? — продолжал наступать Костров. — Вернетесь с войны, у вас пойдут дети, все — вылитая мама… Будут спрашивать: "Мамка, расскажи, как вы брали рейхстаг". А что вы могли бы сказать, если бы не уговорил, — ума не приложу! А вот теперь… Да ты, Нефед, не слушай, а правь лошадь поближе к рейхстагу, сама просит отпустить удила! расхрабрился Костров и, приподымаясь на локте, придвинулся к передку, освободив место для сестры: — А вы, сестричка, тоже присаживайтесь рядом. Наблюдательный пункт, скажу вам, очень современный. На колесах, передвижной, таких еще ни у одного командующего не бывало, даже у самого Жукова! Садитесь–садитесь, вот так…

Сестра села возле него, поглядев при этом на Горюнова и заметив извиняющимся тоном, что за больным нужен присмотр; добавила, уже обращаясь к Кострову:

— Вы старайтесь без этих эмоций… Не приподыматься. Вам это вредно.

— Конечно, сестра. Зачем волноваться, ведь не наших же колотят. Берем рейхстаг! Металла–то сколько валят на него. Прямо гибель Помпеи!

Повозка продвинулась в сквер с обшарпанными деревьями, поближе к месту сражения. Остановились у развалин дома, под высоким, распустившим листву каштаном. Старшина Горюнов задал лошади корм, повесив ей на морду мешок с овсом.

Костров и Аришка тем временем наблюдали за полем сражения. Отсюда было хорошо видно напоминающее громадную клетку зверинца здание рейхстага — один из главных объектов, за который велось сейчас сражение. Кострову было удивительно радостно (точно на время заглушил в себе боль), и он все больше воодушевлялся, глядя, как наша пехота метр за метром приближалась к рейхстагу.

— Смотри, Аришка, и запоминай, что соседям, детям после рассказать, как наши их… навернули! — внушал Костров. — Они, окаянные, пол-Европы заарканили и двинулись на Советскую Россию, чтоб, значит, жизненное пространство себе обеспечить. Ишь чего захотели! Нахрапом, клиньями танков да живыми фигурками в касках пройти в наш огород. И забрели… Огородик наш, сама знаешь, Аришка, большой, изобильный. Все в нем есть, да только для званых гостей… а чумным, да еще балующим огоньком даем заворот. Такой, что и костей не соберут! — разохотился Костров.

— И то верно, — невольно поддакивала Аришка. — Пирогами с изюмом угощаем, когда к нам–то подобру жалуют.

— Пироги небось немецкая военщина попробовала, — не удержался старшина Горюнов, который все еще стоял у лошади, опасаясь, что она может рвануть с испугу. Встряв в разговор, Нефед охотливо продолжал: — Тошно им стало, застряли наши съедобья у них в горле. Потому что та закусочка была начинена свинцом, нашим крепким уральским металлом… Ох и сытно же накормили, прямо до отвала и под Москвой, и в Сталинграде, опосля на Курской дуге… Уж тут, за границей, добавочку вволю давали!

— Ах, мерзавец, куда забрался, — перебил Костров. — Вон на третьем ярусе, с площадки миномет палит… Наши–то вблизи не видят. Эй, ребята! крикнул Костров, но его не услышали. — Нефед, давай быстрее к артиллеристам, укажи цель… Ведь ненароком побьет.

— Страх какой! До нас не достанет? — посомневалась Аришка, вверяясь, однако, пониманию Кострова.

— Мы для них теперь не объект, — отвечал Костров. — Это раньше они, бывало, на смоленских дорогах, за каждым беженцем, за каждой старухой и дитем на самолетах гонялись. Спасу не было. Ну, а потом мы их проучили… Сперва в землю вгоняли из–за их чрезмерного нахальства, а затем заставили держаться на солидной высоте и оттуда кидать наугад бомбы… И по земле клиньями бронированными они ходили, от одного гула и вида страх прошибал… Выдержали мы, кровью умывались, а выдержали…

Арина глядела на него и дивилась: "Совсем еще молодой, а рассуждает ну ровно полководец!" Ей и вправду захотелось слушать; меж тем Костров, сознавая происходящее, не унимался:

— Отчаянно немец сопротивляется. Ну, да утопающий и соломинке рад… Одним словом, их третий рейх накрылся… Сколько лет–то прошло с тридцать третьего года, когда Гитлер пришел к власти? Погоди, кажется, и цифра получается роковая. На тринадцатый перевалило… Во, в самую точку начали метить! — поглядев на площадку, где стоял миномет, перебил самого себя Костров. — Сейчас сделают доворот и перейдут на поражение цели. Проще говоря, врежут по первое число!

Завзято разгорелось, полыхало сражение за рейхстаг. Арина сосредоточенно смотрела наверх, на издалека видимого железного орла на колоннаде, который держал в когтях что–то перевитое и скрюченное. Но вдруг ей показалось, что видимая ею гигантская птица на ее глазах вспорхнула, два криво поставленных крыла прочертили воздух, и она, как подранок, завертелась, падая, пока наконец не шмякнулась на мостовую.

— Смотрите, того орла сдернули! — вскрикнула Арина.

— Кого? — в свою очередь насторожился Костров.