Впереди неожиданно открылся просвет. Путники ползком выбрались на поляну. Двигаться дальше не было сил.

Какова же была их радость, когда они увидели перед собой густые заросли голубики! Спелые черно-синие ягоды гроздями свисали с веток, словно нарочно их здесь рассыпала чья-то добрая рука. Забыв про все, они рвали ягоды, жадно ели их. И только после первых минут радости, когда немного привыкли к обилию голубики и каждый понял, что не надо торопиться, ягод хватит на всех, — люди вспомнили про боль и усталость.

— Ну, вот и первый подарок Селиткана! — сказал Харьков. По губам и подбородку стекал черный сок.

Надо было хорошо отдохнуть перед последним подъемом. Все стащили сапоги, чтобы подсушить раны и хоть немного утишить боль.

И час, и другой они ели голубику, переползая от куста к кусту. Совсем ослабевшего Абельдина кормили поочередно. Он брал ягоду с ладоней товарищей губами, жевал, не чувствуя вкуса, не терзаясь голодом. Ел потому, что ели все, потому, что так надо.

Они разломили пополам последнюю лепешку. Одну часть разделили на всех. Абельдину сверх того дали еще кусочек сахару. Он вместе с лепешкой спрятал его за пазуху. Кто знает, что побуждало его запасаться: инстинкт, а может быть, у него уже не было потребности в пище.

Стали собираться. Абельдин сам идти не мог.

— Мы не оставим его, — шептала Татьяна, задыхаясь от слез, — он же умрет здесь один…

Виктор Тимофеевич и Борис подняли Абельдина и, поддерживая за поясной ремень, повели дальше. Шли, припадая к стволам, спотыкаясь.

Лес стал редеть. Путники выбрались на край прогалины, остановились передохнуть. У дальних гор тлело закатное солнце. Изредка набегал теплый, пряный ветерок, нанося запахи поздних цветов. Внизу, где густо синела тайга, оставленная позади, клоками поднимался и таял туман. И среди этого величественного покоя угасающего дня, среди нетронутой природы — странными и чудовищными казались эти четыре оборванных человека, с трудом поддерживающих друг друга.

Впереди показался верх водораздела. Начались россыпи. Тут стало еще хуже. Камни ползли под ногами, ступни бессильно скользили по голым и скользким крутякам…

Километр этого подъема показался длиннее всего пути, пройденного каждым с рождения. Уже ясно обозначилась водораздельная седловина, она рядом, рукой подать, но ни у кого уже не было сил двигаться.

— Река близко. Давайте идти. На реке поживем. Сохатого завалим. Да и птицы там много, — говорил Харьков.

— Да, да, давайте идти. Я чувствую, если еще посижу, то никогда больше не встану, — поддержала его Татьяна.

Собрав остатки сил, шаг за шагом они стали подниматься. Крутые места брали ползком. Абельдина тащили сообща. Часто припадали к холодным камням с единственным желанием — забыться.

Путники выбрались наверх и огляделись. Солнца не было. Погасла заря. Только небо еще ярко голубело, обливая полусветом серые россыпи водораздела. Все притихло в ожидании ночи. Впереди за ближними лиственницами лежало глубокое ущелье, до краев залитое густой синевой. Именно туда и вел свой отряд Харьков. Но дня не хватило.

Еще усилие, еще час борьбы — и последние двести метров до кромки леса были преодолены ползком.

Теплая осенняя ночь. Глубокая синева звездного неба. Тишина. Тоскливый крик проплыл в вершинах — это сова пугала свою жертву.

Харьков с трудом приподнялся, протер глаза, напряг память, силясь понять, где находится и что за люди лежат рядом с ним в лохмотьях, свалившись, точно подкошенные в бою. Он зажег спичку. Бледный неверный свет лег на обезображенные лица спящих товарищей. Тотчас перед Виктором Тимофеевичем встала вся горькая явь. Проснулся голод, но он уже не был таким мучительным, как вчера. Харьков понял: наступил роковой перелом. Мысли о жизни уже не зажигали его, как прежде. Все упростилось. Ему казалось, что эта остановка на неведомом водоразделе — последняя.

Харьков хотел встать, но острая боль приковала его к земле. Израненные ступни за ночь прилипли к окровавленным портянкам, и все это присохло к сапогам, слилось в один комок.

Несколько минут Харьков лежал без движения, отгоняя мрачные мысли. Сопротивление казалось бесполезным. И все-таки нелепо было бы сдаться вот так и умереть после всего, что пришлось вынести. Харьков повернулся на живот, подтянул под себя коленки, приподнялся, но встать не смог. Так и остался стоять на четвереньках, упираясь исхудавшими руками в землю.

Потом он все же поднялся, хватаясь за деревья, пошел собирать сушняк. И чем больше двигался, тем влажнее становились ступни, отмякли портянки, сквозь дыры в сапогах на примятую траву потекла теплая кровь. Боль притупилась.

Харьков разжег костер. Будить товарищей не стал. Еды все равно не было, а без нее нельзя было думать о продолжении пути. Между тем до цели оставалось всего лишь три-четыре километра спуска.

У Абельдина был сильный жар Его тяжелое дыхание прерывалось стоном. Борис, подтянув колени к подбородку, тщетно боролся с холодом. Татьяна во сне улыбалась. «Бедняжка, видит во сне родных, свой дом. Спи, спи, придется ли завтра улыбаться? И хорошо, что мать сейчас не видит тебя Она бы ужаснулась, видя твое морщинистое лицо, запятнанное ожогами…» — подумал Виктор Тимофеевич. Он вспомнил и свою матушку, мысленно обратился к ней: «Потерпи, мать, еще увидимся. Я просто так не сдамся!»