— Обувайте его! — скомандовал Харьков.

Татьяна и Борис бережно обложили раны на ногах парня зелеными листьями, обмотали портянками и, не внимая крикам больного, обули его, помогли встать. Товарищи обняли его с двух сторон, он положил руки им на плечи. Так, слившись воедино, они тронулись с поляны.

Харьков задержался. Когда спутники скрылись за первыми деревьями, он прислонился к стволу лиственницы и беззвучно зарыдал.

Опустела поляна на каменистом перевале. Затух костер. Осиротела старая лиственница, единственная свидетельница людской беды. Остался нетронутым ворох сушняка, корытце с водою. Кусочек лепешки Харьков взял вместе с хариусом…

— Перевяжите… бок… больно… — просил Абельдин.

Остановились. Борис поднял ему рубаху.

— Ничего нет. Пуля тебя не задела.

— Здесь… слева… обожгло…

— Да нет ничего, сам посмотри, пощупай.

Абельдин успокоился, да и у всех отлегло от сердца.

Стали медленно, ощупью спускаться к Селиткану.

Спуск продолжался более восьми часов, хотя до реки было четыре километра. Люди не шли, а ползли сквозь чащу старого леса и тащили за собою Абельдина. Падая, долго не могли встать, оторваться от земли. Но все-таки вставали, шли, верили в Селиткан.

Впереди поредели деревья, отряд выбрался на край тайги. Тут задержались немного. И — последний бросок через полоску тундры. Они — на берегу Селиткана.

Река встретила путников гневным ревом, тучей летящих брызг. Всюду по руслу плясали пенистые буруны.

— Куда же мы поплывем? — вырвалось у Бориса.

— Тут — погибель! — севшим голосом сказала Татьяна.

— Не надо хоронить себя заживо. Есть река. Есть рыба. Будем жить и поплывем, непременно поплывем, — твердо сказал Харьков.

Девушка прилегла у корней ели беззащитным комочком. Харьков достал полог, прикрыл ее.

Невидящим взором он смотрел в пространство, ограниченное синеющими хребтами. Ему ясно виделось, что все тропы, по которым он ходил долгие годы — по бугристой тундре, по тунгускам, по кромке океана, — сбежались, слились в одну и глубокой бороздой подвели сюда к бешеному Селиткану. Он почти физически ощутил грань, за которой стирается ощущение жизни. Стряхнув оцепенение, проговорил:

— Нет, еще не все, еще можно рискнуть!

Давя больными ногами хрустящую гальку, он с трудом спустился к заливчику, умылся и хотел было заняться костром, но увидел Бориса, ползущего за троелистом для ухи. Харькову представился прежний Борис — гвардейского сложения, веселый, жизнерадостный, неутомимый. А сейчас перед ним было худое и слабое существо, прикрытое лохмотьями. Дорого, ох как дорого обошелся отряду путь к Селиткану!

Абельдин лежал поодаль на гальке, подставив лицо горячему солнцу. Он был в забытьи. Виктор Тимофеевич принес котелок воды, умыл Абельдина, положил под него свою телогрейку и сам свалился рядом. Борис уснул на обратном пути от болотца с троелистом в руках.

День клонился к закату. По-прежнему бушевал неуемный Селиткан, взрывая темные глубины. На противоположном берегу перебегали кулички-перевозчики. На струе плескались хариусы.

Первой проснулась Татьяна. Во сне она была далеко от этих мест. Девушка не сразу пришла в себя. Ей не хотелось расставаться со сновидением, хотелось еще побыть в нем, подальше от этих мучительных дней, но стон больного Абельдина окончательно вернул ее к яви. Она встала, подползла к Абельдину. Он задыхался, горел, бредил.

Проснулся Харьков.

Приполз с троелистом Борис. Они перенесли больного под ель, уложили на подстилку из мягкого мха, укрыли потеплее, чем могли.

Виктор Тимофеевич принес несколько хариусов. Клубы пряного пара восходили и таяли над котелком. Уха бушевала, выплескивалась на раскаленные камни. Как бы там ни было, но жизнь продолжалась!

Гасли последние отсветы заката. Возвращаясь к стоянке с богатым уловом, Харьков думал о том, что ждало их в ближайшие дни. Мысли уже не были мрачными, верилось, что самое страшное все-таки позади.

— Что, не надоела вам еще рыба? — сказал он, подошел к Абельдину. — Ну, как тут наш больной?

Татьяна прикладывала ко лбу парня влажную тряпицу.

— Плохо! — вырвалось у нее, но она тут же сама себя прервала. — Нет, нет, он будет жить!

Харьков снял телогрейку и передал девушке.

— Накинь ему на ноги.

— Сбивает все, бредит…

Дыхание Абельдина было прерывистым, на щеках выступили темные пугающие пятна. Видимо, наступил кризис.

— Пить… пить… — послышался его голос.