Петринский (взрывается). Хватит с этими эпохами! Все уши прожужжали! Я из одной эпохи, ты из другой эпохи, а между нами шляются типы из переходной эпохи! Такие, как Глафира! Ни рыба ни мясо!

Мария. Он и меня зачисляет в эту переходную эпоху, только великодушно забивает себя.

Петринский (саркастически). Ничтожество! Гордость супруга и украшение официальных приемов.

Ана. А ты разве не гордишься красотой своей жены? (Смеется.) Это называется «переходный период», а не «эпоха».

Петринский. Ну, я не знаю, как это называется. (Сердито машет рукой.)

Ана. И что плохого в Глафире?

Петринский. Я предпочел бы гордиться скромностью жены.

Ана. А зачем лишать приемы украшений?

Петринский. Я не люблю фальшивых украшений.

Ана. Ошибаешься, дорогой! Глафира превосходная, очаровательная женщина! Свободный и смелый дух в нашем новом мире! И к тому же человек искусства! Она великолепный, настоящий талант, хотя и платит известную дань формализму! Я очень люблю колорит и настроение в ее пейзажах.

Петринский. Да, конечно! Формализм легче всего протащить в пейзажах! Любая посредственность может им прикрыться.

Ана. Тебе бы только позлословить! Но я все равно не могу понять, почему ты запрещаешь своей жене дружить с Глафирой?

Петринский (вспыхивает). Слушай, милая! Когда я оперирую в больнице, я должен быть уверен, что моя жена сидит дома!

Ана (делает движение рукой). Так! Запертая в гареме, да?

Петринский (с гневом). А не разъезжает со всякими типами на машинах по дачам! Поняла?

Мария (хватается за голову). Господи! Когда это я разъезжала!

Петринский. Не бойся! Глафира научит!

Ана (разражается громким смехом). О, буржуа! Мелкий, неисправимый буржуа! (Продолжает смеяться.) Значит, по-твоему, Глафира испортит твою жену, так?

Петринский (сердито). А ты думаешь, научит ее скромной и экономной жизни?

Ана (продолжает смеяться). Но ты мелкий… мелкий буржуа! Хотя и превосходный хирург!

Петринский. Мне этого достаточно.

Ана (подходит к нему и кладет руку ему на плечо). Нет, этого тебе недостаточно, милый! Ты – гордость болгарской науки, твое имя известно за границей, скоро ты станешь академиком! Разве достойно такого ученого, как ты, мелочное и непочтительное отношение к жене?

Мария. Для него женщина – тупое существо, которым управляют только инстинкты и железы внутренней секреции. Она лишена ума, этики, достоинства.

Ана (удивленно). И ты все это терпишь?

Мария. А что делать? Для него главная добродетель в женщине – безропотное терпение.

Ана (Петринскому). Ты и обо мне такого же мнения, Харалампий?

Петринский. Ты входишь в другую категорию.

Ана. А почему бы в эту категорию не включить Глафиру и твою жену?

Петринский. Потому что ты получила одно воспитание, Мария – другое, а Глафира – третье. Поняла? Одним словом, все в твоей жизни способствовало тому, чтобы ты стала порядочной женщиной, а некоторые обстоятельства в ее семье… (Указывает на Марию.)

Мария (возмущенно его прерывает). Ну что непорядочного ты находишь в моей семье?

Петринский. Твой отец был против нашего брака! По его мнению, ты должна была выбрать себе мужа помоложе! А это утверждение – чистый биологизм и отрицательно влияет на твое поведение!

Мария (вне себя). Не переиначивай! Мой отец восставал не против твоего возраста, а против твоего прошлого. Он собрал о нем достаточно сведений. (В приступе гнева.) И боюсь, скоро ты заставишь и меня пожалеть, что я его не послушалась!

Петринский (ехидно). А-а! Вот признание, которое позволяет мне подозревать, что ты вышла за меня только ради карьеры в науке.

Мария (потрясена и возмущена). Господи!

Ана (гневно). Харалампий! Тебе не стыдно так оскорблять жену? И себя!

Звонок.

Петринский (Марии, сухо). Посмотри, кто там!

Мария выходит и возвращается с Велизаром.

(Увидев Велизара.) Ха! Только тебя здесь не хватало! Пришел требовать объяснений, да?