Их жизнь состояла из непрерывной борьбы и стараний обрести место в мире. И, слава Богу, они обрели друг друга.

– Я полагаю, что это разумно, – сказал Фредерик, снова завладевая своей записной книжкой. – Предположим, Даннингтон решил помочь нам и сумел раскопать некие сведения о неком джентльмене, которые тот предпочел бы не раскрывать всему свету.

Рауль кивнул:

– Для домашнего учителя не столь уж сложная задача. В доме учитель занимает особое положение. Он не вполне слуга, но и не член семьи. Где-то посередине. И потому ему нетрудно подслушать кое-какие разговоры или увидеть тайные встречи.

Йен возобновил свое нетерпеливое и стремительное движение по комнате.

– Ну, какую бы информацию он ни раскопал, это должно быть нечто более серьезное, чем наличие незаконнорожденного ребенка. Ведь наши отцы никогда не отрицали нашего существования.

– Но мы оставались нежеланными детьми, – пробормотал Фредерик.

– Так-так, – пробормотал Йен, поднимая стакан, будто хотел провозгласить шутливый тост.

– Ну, мы были нежеланными для своих отцов, но никак не для Даннингтона. Он, похоже, нас ждал. Он отчаянно желал нашего появления, – заметил Рауль, и его красивое лицо смягчилось при воспоминании о человеке, изменившем их жизнь. – Ведь, в конце концов, если бы он пожелал, то мог бы удрать с шестьюдесятью тысячами фунтов и жить припеваючи.

Фредерик улыбнулся, представив Даннингтона, худощавого мрачного джентльмена, всегда безупречно одетого и тщательно причесывавшегося, чтобы скрыть все увеличивающуюся лысину. На первый взгляд он производил впечатление невозмутимого и въедливого наставника, человека, обычно нелюбимого мальчиками. Но под этими степенными манерами скрывались незаурядный ум и редкая способность вдохновить самого нерадивого ученика. В том числе даже юного Фредерика, отличавшегося нелюдимостью и застенчивостью.

Именно Даннингтон распознал в нем дар к механике. И вложил целое состояние в необходимые для Фредерика материалы, чтобы тот мог мастерить что и сколько душе угодно. Этот долготерпеливый человек иногда пытался использовать (случалось даже с успехом) странные изобретения Фредерика, в том числе водяные часы, столь часто и обильно протекавшие, что пол под ними испортился и прогнил.

– Не думаю, что Даннингтона удовлетворяло бы общение с покладистыми учениками. Он бы страдал, если бы у него в классе не было упрямых и нерадивых, – сказал Фредерик. – И все же не сомневаюсь, что он был счастливее в собственной школе, чем в доме какого-нибудь капризного богача.

Йен остановился у камина и задумчиво посмотрел на пламя.

– Тем хуже для него. Ему бы следовало взять деньги и посвятить свою жизнь разврату.

– Не все из нас считают, что этому стоит посвящать жизнь, – заметил Фредерик.

– Уж конечно, ты не считаешь! – Йен повернулся лицом к Фредерику и, прищурившись, оглядел его. – Как ты можешь выносить, такую жизнь, когда тебе приходится коротать дни, скрючившись в мастерской и колдуя над всеми этими железками и деталями машин?! От этого у любого джентльмена разыгралась бы крапивница.

Фредерик улыбнулся. Теперь ему не приходилось скрючившись сидеть в мастерской.

Он владел несколькими большими мастерскими в разных районах Лондона, и нашего работало не менее пятидесяти человек. Для него, в начале пути вооруженного всего лишь мечтами, это было неплохо.

– Эти железки и детали машин позволили мне сколотить недурное состояние.

Теперь Йен переключил внимание на молчаливого Рауля.

– Уж по крайней мере Шарлебуа знает толк в разврате. Верно, старый приятель?

Рауль пожал плечами, как обычно, сдержанно, когда речь заходила о женщинах, согревавших ему постель. И это было странно: большинство актеров по привычке вели свои личные дела открыто и скандально.

– В этом есть некоторая приятность, – пробормотал Рауль. – Хотя должен признаться, что со временем все приедается.

Йен поднял бровь:

– А! Значит, верны слухи о том, что твой знойный роман с прекрасной Мирабеллой подошел к концу.

– Все романы рано или поздно кончаются.

– Конечно, – охотно согласился Йен. – Разнообразие, говорят, приправа к пресной жизни.

Фредерик покачал головой. Он не был чопорным педантом, но никогда не понимал непрестанной тяги своих друзей к женщинам и их готовности быть втянутыми в очередную интрижку. Конечно, и у него бывали скромные романы. Но он всегда выбирал женщин с умом и обаянием и мог предложить нечто большее, чем стремительное кувыркание в постели. Гораздо больше страсти он вкладывал в свое дело. Где-то глубоко внутри в нем таилась уверенность, что главная женщина его жизни ему еще не встретилась, та самая особенная женщина, что изменит его жизнь навсегда.

Йен называл это романтическим бредом, но Фредерик не сомневался в существовании своей единственной.

– Разнообразие придает пикантности жизни, но может стать причиной множества неприятный недугов – пробормотал он.

Йен ответил коротким смешком:

– О Боже! Я в отчаянии от тебя, Фредерик, право же, в отчаянии.

Фредерик улыбнулся, ничуть не обиженный. Йен всегда бранил его за нелепые и скучные мечты и отсутствие стиля и боевого задора. Но его поддразнивания происходили от настоящей привязанности к Фредерику. Боже милосердный! Насколько все сложилось бы иначе, если бы Фредерика оставили на попечении приемной матери и вынудили посещать обычную школу (если приемная мать вообще разрешила бы ему посещать школу). Его застенчивость и странные увлечения, несомненно, стали бы поводом для злых шуток, если не для откровенной грубости и жестокости. Даннингтон, по правде говоря, спас его, когда привез в этот маленький домик.