Но в этом возрасте тридцать дней как тридцать лет. Да и наставница нагадала куда идти, чтобы до срока встретить того, кто внезапно полонил её душу. Теперь главное дойти, добежать, глянуть хоть разок, послушать голос, побыть рядом… а там не страшна и смерть, избавления от которой так и не дала жестокая Дана..

По своему обыкновению, Мокша не заходил в харчевни, не испытав плечом крепость двери. Будто ненароком, задевал косяк так, что стена гулко ухала, а те, кто сидел ближе к выходу, вздрагивали и расплёскивали содержимое кружек. Мокша же, довольный результатом, как ни в чём ни бывало, проходил мимо.

И сейчас великан вломился в корчму, как медведь в тесный курятник. Глянув на крепкую древесину, что только мученически скрипнула под могучим плечом, удовлетворённо крякнул. В самом углу отыскал взглядом Эрзю и прокосолапил к нему, мимоходом приглядываясь к сидящим за столами. Эрзя позёвывал, привалясь спиной к бревенчатой стене, лениво хлебал медовуху, вытирая кулаком повисающую на губах пену. Мокша, грохнув о лавку тяжёлыми ножнами, уселся напротив. Последний раз оглянулся на корчму и водрузил молоты кулаков на стол. Не дожидаясь, когда рот Эрзи захлопнется после очередного зевка, проворчал:

— Эй, спящая красавица, закрой пасть, кишки простудишь.

Эрзя подавил зевоту и вперил в друга самый бодрый в Киеве взгляд. Мокша поощрительно кивнул, бросил взор на остывающего гуся, проглотил слюну.

— В общем так! — начал он заговорщически. — Чую, пора пришла Извека искать.

— Ой ли? — не поверил Эрзя. — Может пущай ещё погуляет?

— Нагуляться успеет, покуда искать будем. А время то самое! Намедни к старикам Млавы сваты приходили. Бают, будто бы от самого Словиши-Гордого, для его сына.

— Бедный сын, — посочувствовал Эрзя. — Вот уж несреча так несреча. Такую невесту и врагу не всякому пожелаешь.

Мокша покивал, втягивая носом аромат гуся.

— И не говори! Уж лучше хазарин на колу, чем жена дура.

— Или Млава в невестках. — добавил Эрзя. — А откуда ведомо?

— Да нынче Микулку встретил. Он и поведал.

— Эт которого Микулку? Не того ли, что при Полоцке отличился?

— Тот самый.

— Ну, этот врать не будет. Славный малый. Не зря его Извек среди других отмечает.

— Извек зря никого не отметит. — согласился Мокша. — Так как, поедем что ль?

— Ты б хоть перекусил на дорожку. А то путь не близкий, когда ещё поедим по-человечески.

Мокша не ответил. Поспешно кивнул и, захлёбываясь слюной, вцепился в гуся. Тот хрустнул и, выпустив облачко пара, разломился под крепкими пальцами. Зная страсть Мокши — поесть с чувством, с толком, с расстановкой — Эрзя снова прислонился к стене и прикрыл веки. С улыбкой слушал хруст косточек, перемежающийся со стуком кружки и плеском медовухи. Один раз грохотнул полный кувшин, принесённый заботливым хозяином и звуки трапезы продолжились в том же духе.

За столами по-прежнему велись тихие разговоры, когда с улицы долетел топот полудюжины коней. Но копыта стихли, а ни смеха, ни молодецких криков не последовало. Хозяин, дородный мужик, убивавший в молодости кулаком быка, искоса уставился на дверь. Стоял вполоборота, могучую пятерню опустил на рукоять тяжёлого тесака для разделки мяса. Пауза затягивалась, гомон в корчме поутих. Дверь отворилась без привычного грохота, в проём ввалился потерянный Лёшка Попович. Двигался, как слепой, ликом чёрен, глаза неживые. Следом шагнули угрюмые дружинники, придержали друга под локти, повели к пустующему столу. Добрыня, глядя под ноги, безнадёжно качал головой, лишь у самого стола поднял глаза на хозяина, двинул рукой, мол, давай как всегда, и тяжело бухнулся на лавку. Остальные тоже загремели ножнами об пол, рассаживаясь вокруг Лёшки.

Последним в дверях показался Илья. С укоризной посмотрел на опустившего голову Лешака, дверь прикрыл бесшумно, чем удивил больше, чем неживой Попович. Прогромыхал сапогами к рассевшейся компании, придавил могучими чреслами край лавки и тяжко вздохнул, едва не загасив ближний светильник.

Молча приняли кружки, одну вдвинули в бессильную руку Лёшки, выпили. Муромец утёр седеющие усы, окинул печальным взглядом настороженную корчму.

— От так, други, в жизни бывает, — скорбно изрёк он и, сурово глянув на пустую кружку, продолжил. — Идёшь, идёшь… и вдруг вывалишься!

Все сделали умные лица, дескать, понятно, чё ж непонятного. Однако, наморщив лбы, ждали разъяснений… Гадали: неужто князь из дружины выгнал, или чего недоброго, отец помер, а всё, что нажито, завещал соседу-жиду…

Видя их недоумение, Илья крякнул, отхлебнул из спешно наполненной хозяином кружки и, снисходительно, как малым детям, разъяснил:

— Шилом моря не согреешь, хреном душу не спасёшь!

За соседними столами облегчённо закивали, забулькали наполняемые плошки, послышались сочувственные вздохи.