Лёшка первый соскочил на траву, но замешкался, пропустил вперёд себя Мокшу, который знал бабку лучше, предпочитая выспрашивать обо всём у мудрой старухи, чем утруждаться лишними раздумьями. Та тоже привечала уважительного балагура, и Мокша, чувствуя свою значимость, степенно направился к крылечку…

…Бабка отставила веник в угол, прислушалась. Кот, по обыкновению путавшийся под ногами, вздыбил шерсть, сверкнул жёлтыми углями глаз и сиганул на печь. Старуха подтянула платок, вздохнула, упёрла руки в бока. Сквозь дубовую ляду различила шаги многих человек. Мужчины. Не из пахарей. Скорее дружинники. Торопятся, но сдерживают шаг. Впалые щёки Агафьи растянулись в подобие улыбки.

Опять кого-то потеряли, подумала она и, не торопясь, заковыляла навстречу. В дверь три раза бухнуло. Тут же послышался чей-то грубый голос:

— Ты б ещё тараном постучал, дурья башка. Перепужаешь бабульку, ещё сподобится со страху.

Постучали потише, но так же настойчиво.

— Сподобится? Да я ещё ваших внуков женить буду… — проворчала старуха.

Она толкнула дверь и упёрлась взглядом в кольчужную стену. Чуть выше нависал тяжёлый подбородок, нос и глаза загораживал косяк. Богатырь отшагнул и, облокотившись на верхний край ляды, заглянул в проём.

— Жива ль, бабуля?! Как здоровьице?

— Сдохла! — съехидничала та. — Неужель не видишь. Вон — лежу в переднем углу и воняю, а крадовать* некому.

За спиной Мокши кто-то поперхнулся смехом. Ведунья ткнула кулачишком в могучую грудь и тоже осклабилась..

— А здоровья? Здоровья на троих, таких как ты, хватит. Ну да заходите, чего на дворе топтаться. Почто ноги-то трудили? Либо нужда приключилась? Без нужды-то ко мне не ходят. Без нужды всё чаще в корчму заглядывают…

Мокша вовсю щерился, слушая привычное ворчанье старухи. Махнув остальным, шагнул внутрь. Один за другим сгибаясь под притолокой, ватага потянулась следом. Кое-как уместившись в невеликой избе, обступили Мокшу и Поповича плотным гуртом.

Сухая ладонь старухи повелительным жестом заставила вошедших расступиться и дружинники почти вжались в стены, высвобождая пространство посреди избы. Лёшка с Мокшей поначалу остались впереди всех, но спешно посторонились, когда Агафья выволокла из-за печи кованый треножник. Постановив его на свободном месте, указала на ведро и проворчала, будто сама себе:

— Во дворе бочка с дождевой водой, надо бы принесть ведёрко.

Мокша выхватил взглядом одного из молодцов, кивнул на дверь. Румяный гридень тут же бросился исполнять. Когда вернулся, на треноге уже покоился широкий котёл, а бабка копошилась у стола, перебирая холщовые мешочки и пучки сушеных трав. Не оглядываясь, коротко распорядилась:

— В котёл!

Гридень исполнил и, не выпуская ведра, отступил к стене. Молчали. В тишине шуршали сухие травы, да старуха что-то бормотала, откладывая нужное в сторону. Эрзя, прислонившись к брёвнам, снова начал задрёмывать, когда в избе громыхнул неуместный смешок Мокши.

— Эй, други, целоваться никто не желает?

Двенадцать пар удивлённых глаз уставились на весельчака, но тот ткнул пальцем в сторону треноги.

— Да не со мной, с ней.

Гости повернулись к котлу, в котором на поверхности воды маячили два выпуклых глаза. Лягушка не рисковала высовывать голову целиком и осторожно осматривалась. На лицах дружинников обозначились улыбки.

— Наслушались сказок, — проворчала старуха. — Готовы всех жаб перецеловать, лишь бы на халяву царевну заграбастать. Лентяи! Царевны то вокруг вас ходят. Их только глупые, да слепые не видят. А вы всё за морем надеетесь сыскать. А что там за морем? Ерунда и бестолковки. Ни бедра крепкого, ни колена круглого, да и за пазухой — окромя креста ни хрена не сыщешь!

Она сгребла травы в ступку, кинула сверху затёртый до блеска пест и зашаркала к треноге. Приблизившись, окунула руку и ловко выудила лягушку из воды. Зелёная добыча дёрнула лапищами и затихла в цепкой длани старухи. Пальцем поманив водоноса, Агафья всучила квакушку молодцу и, направилась к столу.

— Отнеси обратно. — бросила она через плечо. — А будешь возвращаться, дверь приткни поплотнее.

Гридень поспешил выполнять. Пока бегал к бочке, бабка похрустела пестиком в траве, тряхнула ступу и, удовлетворившись результатом, отставила в сторону. Проковыляв за печь, долго гремела чем-то костяным, деревянным и железным. Наконец вынесла странный масляный светильник с болтающимися по трём сторонам цепочками. Умело приладила концы цепей к крючьям треножника и светильник оказался точно под дном котла. Зацепив с печной полки связку лучин, выбрала одну, потоньше. Ткнула в угли, пождала пока займётся и бережно понесла огонёк к фитилю. Довольно хмыкнула, когда вспыхнувшее пламя колыхнулось раз-другой и уткнулось в выпуклое дно.

Вернувшись к столу, собрала несколько странных стеблей с почерневшими соцветьями и, тронув их пламенем лучины, пошла вкруг треножника. Воздух начал наполняться густым горьковатым запахом. Каждый круг погружал пространство избы в голубоватый туман. Муромец, стоявший возле дремлющего Эрзи, повертел головой, прислонился к брёвнам и тоже прикрыл глаза. За последние дни спать приходилось мало и Лёшкина маета изрядно утомила немолодого богатыря.

Мокша, привыкший к бабкиной волшбе, довольно поглядывал на молодых парней, что застыли у стен с остекленевшими глазами. Один Лёшка в нетерпении следил за действиями старухи: его горькую кручину не пробивало даже заполнившее избу марево. Мокша приблизил лицо к уху Поповича и со знанием дела объяснил: