Уже на первом этаже найдется кто-нибудь, кто сможет ему помочь. Две минуты — и он вернется в реальность.

Ну давай же, чертов лифт!

Маньяк помахал здоровой рукой.

Бенке посмотрел на нее, закрыл глаза, снова открыл. Маньяк пытался что-то сказать. Подзывал Бенке поближе. Значит, он был в сознании.

Бенке встал рядом с каталкой, наклонился:

— Ну? Что?

И вдруг рука маньяка обхватила его за шею, пригибая голову вниз. Бенке потерял равновесие и упал на лежащее тело. Маньяк держал его железной хваткой, притягивая голову все ближе и ближе к... дыре.

Он попытался ухватиться за стальной поручень изголовья, вырываясь, но противник вывернул его шею так, что Бенке прижался лицом к промокшему насквозь компрессу на горле маньяка.

— Пусти ты, гадина...

В ухо ему вонзился палец, и он услышал, как затрещала барабанная перепонка, когда палец вошел глубже, проникая все дальше и дальше. Он заболтал ногами и, ударившись щиколоткой о стальную основу каталки, наконец закричал.

Тут в щеку ему вонзились зубы, а палец вошел так глубоко в ухо, что в глазах потемнело, и... он сдался.

Последнее, что он увидел, — это как мокрый компресс перед его глазами изменил цвет, слегка порозовев, пока маньяк пожирал его лицо.

Последнее, что он услышал, — это...

Дзинь!..

Двери лифта распахнулись.

Они лежали рядом на диване, потные, задыхающиеся. Все тело Оскара ныло, он совсем обессилел. Он зевнул так, что челюсти хрустнули. Эли тоже зевнула. Оскар повернулся к ней:

— Прекрати!

— Ты о чем?

— Ты же на самом деле не хочешь спать?

— Нет.

Оскар с трудом удерживал веки открытыми и говорил, почти не шевеля губами. Лицо Эли становилось расплывчатым, каким-то нереальным.

— А как ты... добываешь кровь?

Эли посмотрела на него. Молча, не отрываясь. Затем что-то для себя решила, и Оскар увидел, как щеки и губы ее заходили, будто она что-то пережевывала. Потом она обнажила зубы.

И он увидел клыки.

Она закрыла рот.

Оскар отвернулся и уставился в потолок, где с давно не использовавшейся лампы свисал кусок пыльной паутины. У него не осталось сил удивляться. Ну ладно. Значит, она вампир. Он же и раньше это знал.

— И много вас?

— Кого это «нас»?

— Ну, сама знаешь.

— Нет, не знаю.

Оскар пошарил глазами по потолку, разыскивая еще паутину. Нашел две. Ему показалось, что по одной из них ползет паук. Он моргнул. Потом еще раз. Глаза словно запорошило песком. Никакого паука.

— И как мне тебя теперь называть? Твое настоящее имя?

— Эли.

— Тебя правда так зовут?

— Почти.

— Так как же?

Пауза. Эли чуть отодвинулась от него, ближе к подлокотнику, перевернулась на бок.

— Элиас.

— Но это же... мужское имя.

— Да.

Оскар зажмурился. У него больше не было сил. Веки словно приклеились к глазным яблокам. Черная дыра начала расти, поглощая его. В глубине сознания еще теплилась мысль, что нужно что-то сказать, что-то сделать. Но он уже не мог.

Черная дыра взорвалась в ультрарапиде, медленно засасывая его, и он полетел вверх тормашками прямо в космос, погружаясь в сон.

Он почувствовал, как где-то далеко кто-то кого-то погладил по щеке. Не смог сформулировать мысль, что, раз он это чувствует, значит, это его щека. Но где-то на далекой планете кто-то кого-то погладил по щеке.

И это было приятно.

А дальше были только звезды.

Мост Транебергсбрун. Когда он открылся в 1934 году, то был ни больше ни меньше гордостью нации. Самый большой бетонный одноарочный мост в мире! Единая мощная дуга, соединявшая Кунгсхольмен и Вестерурт, который в то время представлял собой сборище мелких деревушек в Бромме и Эппельвикене и район Энгбю с его однотипными коттеджами.

Но прогресс шел семимильными шагами. В Транеберге и Абрахамсберге уже стояли первые пригородные поселки с трехэтажными домами, и государство к тому времени уже купило огромные земельные участки к западу от Стокгольма, чтобы несколько лет спустя запустить стройку, которая со временем превратится в Веллингбю, Хессельбю и Блакеберг.

И мост был призван объединить эти районы. Почти все, кто ехал в Вестерурт или из него, проезжали через Транебергсбрун.

Уже в шестидесятых поступили первые тревожные сигналы, что мост не выдерживает нагрузки. Его то и дело ремонтировали и укрепляли, но реконструкция, о которой временами поговаривали, постоянно откладывалась.