– Смотри, смотри, – тыкал он пальцем в экран, – эксперт берет улику голыми руками, без перчаток. Да еще время смерти назвал до минуты. Без вскрытия. Ну, специалист! И где понятые при обыске? Их не позвали?

– А еще группа ворвалась в квартиру рано утром, – добавила я. – Чего в восемь приехали? Вон, преступник спросонья глазами хлопает!

– Ну это как раз правильно, – неохотно признал Дегтярев. – Когда человека из кровати вытаскиваешь, он от неожиданности теряется и выкладывает правду. На мой взгляд, если есть выбор, лучше нагрянуть до восхода солнца, чем на закате. Имеются разные уловки, о них наши опытные сотрудники хорошо знают.

– И какие же? – заинтересовалась я.

– Ну, допустим: привез задержанного в контору – сразу допрашивай. Он в стрессе, времени обдумать ответы не было. Те, кто впервые оказывается за решеткой, очень нервничают, и есть большой шанс сломать преступника. Не удалось разговорить фигуранта – отправь в камеру и забудь о нем.

– То есть как? Совсем какое-то время с ним не беседовать?

Дегтярев кивнул.

– Психология. Вот смотри. Утром его взяли, допросили, но наш кадр стиснул зубы и решительно от всего открещивается. Увели его в камеру. И чем парень вечером занимался, как ночь провел? Безмя­тежно?

– Сомневаюсь.

– Я тоже. Он ворочался и размышлял, что завтра на допросе скажет, продумал тактику, стратегию, подготовился, ждет вызова… и тут облом! Не позвали его никуда. Ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра. И что прикажешь ему думать? Ведь допрос – это обоюдный обмен информацией, я у преступника правду выуживаю, но и он у меня кое-что узнать пытается. А тут полнейший информационный вакуум. Ясное дело, нервы разыгрываются, подготовленная линия поведения летит к черту. И тут наконец-то его вызывают! Ведет конвойный задержанного, а навстречу по коридору другой сотрудник сопровождает подельника нашего арестованного…

Александр Михайлович усмехнулся.

– Учись, пока я жив. Если попадешь в СИЗО, будь внимательна, не ведись на ментовские штучки, не попадайся на подставы. Ну, например: преступника и его приятеля в коридоре проводят мимо друг друга. Тебя насторожит такой поворот событий?

– Да нет. Что тут особенного? Коридор-то общий.

– Общий-то он общий, – кивнул Дегтярев, – только имеется строгое правило: если навстречу направляются двое задержанных, то один из конвойных приказывает своему подопечному: «Встать лицом к стене, ноги на ширине плеч, руки за спину, взгляд в пол!» А тут вдруг они спокойно топают мимо, можно даже подмигнуть. Почему? Не иначе как хотят, чтобы фигуранты хорошо разглядели друг друга. Конвой – он не размышляет, а действует автоматически, соблюдая инструкцию. И вдруг внезапный прокол? Нет, значит, такова была инструкция. И еще. Если попадешь в СИЗО, не ловись на примитивную удочку вроде заявления: «Ваш соучастник уже все рассказал, ­если хотите облегчить свою участь, признавайтесь». Скорей всего, у следователя ничего нет, он блефует. Держись намертво, требуй очную ставку, если хорошо знаешь автограф сообщника, проси показать подписанный им протокол. И помни: чем меньше говоришь, тем лучше. Если ты, конечно, не серийный убийца с сорока трупами в анамнезе.

– А почему маньяк должен откровенничать? – ошарашенно поинтересовалась я.

– Дольше проживет, – вздохнул полковник. – Станет по одному убитому выдавать, пойдет волокита: выезд на место преступления и так далее. Опишут одно дело, а мерзавец про второе сообщит, да еще будет путаться, где останки зарыл. Жвачка потянется на годы. Серийный душегуб понимает: ему лучше в СИЗО, а на пожизненном, при особом режиме, ой как несладко. Знаешь, что бы я сделал, назначь меня кто-то министром образования?

– Ввел курс изучения законов? – предположила я.

– Нет. Отправлял бы подростков на одно лето в лагерь, но не отдыха, а в исправительный, системы ГУИН [7] . Полюбуется дитятко на тамошние порядки, прочувствует их на себе и подумает: а ну как придется сидеть лет пять-семь? Брошу-ка я лучше сомнительные компании и возьмусь за ум.

– Жестоко!

– Зато действенно, – надулся Александр Михайлович. – Небольшая неприятность убережет от большой беды!

И наша беседа плавно перетекла тогда в спор о правильном воспитании, но я запомнила советы полковника. Поэтому сейчас решила использовать его опыт и приехать к Полине завтра рано утром.

У двери дома меня встретили повизгивающие собаки.

– Здравствуйте, милые. – Я присела на корточки и начала гладить бархатные морды. – Как дела?

– Шоколадно, – ответил кто-то из стаи.

Я непроизвольно плюхнулась на дорожку. Мне послышалось? Или один из наших псов освоил человеческую речь? Скорее всего, полиглотом является старушка Черри, она слишком долго живет среди людей.

– Носятся туда-сюда, грязи на лапах нанесли, – продолжала пуделиха, – вот я ее и оставила во дворе. Хуч пионы сломал. Чего он в них полез? А Банди садового гномика снес, ну того, которого Тёма Маше подарил!

Я положила руку на спину Черри.

– Нехорошо ябедничать!

Пуделиха повернула голову и посмотрела на меня большими несчастными глазами. Если не знать, какую сытую жизнь ведет Черричка, то, поймав этот взгляд, легко поверишь в ее страдания. Правда, мопс Хуч выглядит еще большим мучеником. Похоже, он сегодня не доел из миски мясо – слишком много положили, не влезло, есть от чего переживать.