Кэтлин рассказала, что некоторые родители хотели отменить празднование Хеллоуина в школе, заявляя, будто таким образом дети славят Сатану. Они с Райаном громко хохотали над этим.

— Это все моя работа, — произнес Райан хриплым голосом, поглаживая рога на маске.

Мы с Майклом помалкивали. Его близость действовала на меня возбуждающе. Я украдкой поглядывала на его руки, лежащие на руле, на его длинные ноги.

Кэтлин опять переборщила с макияжем. Лицо у нее было белым, глаза обведены черными кругами, но почему-то сегодня косметика делала ее младше. Я чувствовала, что выгляжу куда старше. Черные блестки подчеркивали силуэт, демонстрируя миру ту сторону моего я, которую я едва замечала раньше. Накануне ночью я размечталась, как буду скользить по бальному залу, завораживая всех присутствующих своей красотой. Теперь фантазии казались вполне осуществимыми.

Бал был устроен в школьном спортзале, и встречала нас огромная статуя распростершего руки Иисуса. Когда мы входили, казалось, все смотрят на нас. Мы с Майклом друг на друга не глядели.

В помещении было жарко, от запаха множества человеческих тел кружилась голова. Было такое ощущение, что все ароматы, которые мы с Кэтлин перенюхали в аптеке — шампуни, дезодоранты, одеколоны, мыло, — витают в полумраке зала. Я дышала поверхностно, боясь потерять сознание, если вдохну поглубже.

Майкл протолкался со мной к ряду складных стульев у стены.

— Жди здесь, — сказал он. — Я принесу нам перекусить.

Музыка грохотала из огромных черных динамиков, установленных по углам зала. Звук был настолько искажен, что я не могла различить ни слов, ни мелодии. Кэтлин с Райаном уже кружились на танцполе. Платье Кэтлин ловило все переменчивые разноцветные блики от вращающегося на потолке колеса со светомузыкой. Казалось, ткань то пылает, то струится синей волной, то снова вспыхивает желтыми и красными языками пламени.

Майкл вернулся с двумя бумажными тарелками и протянул их мне.

— Я за напитками, — сказал он, повысив голос, чтобы я услышала его поверх музыки. И снова ушел.

Я поставила тарелки на стул рядом и принялась осматриваться. Все в помещении — даже учителя и сопровождающие — были в костюмах. Их наряды варьировались от ужасных (циклопы, демоны, мумии, зомби и всякие другие чудики, демонстрирующие глубокие раны, отсеченные конечности и прочие увечья) до возвышенных (феи, принцессы, богини всех мастей, закутанные в полупрозрачную мерцающую ткань). На меня уставились два мальчика с лицами, разрисованными шрамами и кровоподтеками.

Все вместе выглядели ужасно воодушевленными и наивными. Я снова порадовалась, что мы с Майклом не надели масок.

Когда он наконец вернулся, я уже достаточно освоилась, чтобы откусить кусочек принесенной им пиццы. Это оказалось ошибкой.

Еда у меня во рту имела странный, горьковато-сладкий вкус, не похожий ни на что из того, что я пробовала раньше. Я проглотила ее как можно быстрее и тут же почувствовала приступ тошноты. Лицо у меня запылало. Я выронила тарелку и метнулась к дверям, даже ухитрилась добежать до края парковки прежде, чем упала на колени и меня вырвало.

Когда спазмы в животе прекратились, я услышала чей-то смех, злобный смех, неподалеку. Спустя несколько секунд раздались голоса.

— Что это было? — спросила Кэтлин.

— Пицца. Просто пицца, — ответил Майкл.

— На пиццу же кладут колбасу, — сказала Кэтлин. — Как ты не додумался!

Она опустилась на колени рядом со мной и протянула мне салфетки, которыми я вытерла лицо и рот.

Потом мы с Майклом сидели на холодной траве, и он жалел, что так получилось.

Я покачала головой.

— В обычных условиях я бы заметила колбасу. Но было темно, и все эти запахи сбили меня с толку.

Майкл вовсе не казался «застреманным», как выразилась бы Кэтлин, моей тошнотой.

— Это я должна перед тобой извиняться, — сказала я.

Он неловко положил руку мне на плечо, потом убрал.

— Ари, тебе не надо извиняться передо мной, — сказал он. — Ни в чем.

А позже в ту ночь, когда я немного поплакала в подушку над разочарованиями этого вечера, слова Майкла вспомнились мне и принесли неожиданное утешение. Но мне так хотелось, чтобы у меня был кто-то, кому бы я могла рассказать об этом вечере. Хотелось, чтобы у меня была мама.

— Ты сказал, По один из нас.

На следующий день мы, как обычно, сидели в библиотеке. Папа был в темном костюме, от которого его глаза казались ультрамариново-синими. У меня слегка кружилась голова, но в целом я чувствовала себя хорошо. О бале мы не говорили.

Отец открыл сборник стихов Томаса Элиота.

— Мы решили вернуться к поэзии По? Означает ли это, что ты к нему прониклась?

Я открыла рот, чтобы ответить, и закрыла, не сказав ни слова. Сегодня у него этот номер не пройдет!