— Довольно! — стукнул кулаком по столу Ярослав. Старик удивленно посмотрел на князя. Только струна продолжала звенеть тонко и жалобно.

— Князей учить задумал? — еле сдерживал себя Ярослав. — Кто подослал тебя с этой песней? Сказывай! Кто научил?!

— Песня народом сложена, — спокойно ответил гусляр.

— Святослава Рыльского она, — ехидно проговорил Ольстин. — Слыхал, что отважился он письмена свои князьям разослать.

К старику подбежала половчанка, бросилась перед ним на колени:

— Где он, князь мой, жив он?

Поник головой гусляр и сказал тихо:

— Вещий был человек.

Ольстин поднял невольницу, вышвырнул из горницы.

Старика схватили, скрутили руки за спину.

Ольстина тронул за плечо бледный, как снег дружинник:

— Половчанка…

— Что? — гневно прищурился на него боярин.

— Убилась…

Ольстин схватил дружинника за грудки, отбросил и выбежал…

Так сказал мудрый человек: «Большие воды не могут потушить любви, и реки не зальют ее. Если бы кто давал все богатства дома своего за любовь, то он был бы отвергнут с презрением».

Променял Самошка кузню свою, пока совсем в разор не пришел. Променял на выделанные из нежной кожи листки для писания. Только охала да причитала женка его Агафья. Но воле строптивого старика не противилась, привыкла сносить безропотно все его чудачества. Сторговался кузнец с гулящим монахом, в грамоте сведущим, чтоб через Путяту творение княжье переписал. Сколько ни бился, не мог Самошка взять в память всех слов песни. Путался, начинал привирать. Сперва сердился на него гусляр, а потом махнул рукой на ученика нерадивого:

— Не певать козлу по-соловьиному.

Не обиделся кузнец, только в переписке упросил помочь.

Однажды исчез Самошка из дому. Тайно ушел, жене не сказавшись.

Загоревала Агафья. Как ей одной ношу дней сиротливых нести? Сказывают люди, умом пошатнулся старик — с гуслярами по Руси пошел. В горе безутешном решилась Агафья в монастырь идти на пострижение. Закрыла избу опустелую, накинула котомку на плечи и отправилась. Но не в монастырь — мужа отыскивать. Велика земля — Русь, а человеку в ней не затеряться. За лесами и болотами в Полоцке дальнем довелось Агафье беглеца нагнать.

На шумном торжище, возле конного ряда сидел Самошка в немалом людском окружении. Стоит Агафья, с места двинуться не может, только глаза утирает мокрым платком.

На коленях у Самошки раскрыта книга. Медленно ведет он пальцем по странице и читает нараспев, будто молитву наговаривает. Хмуро слушают его люди, слова не проронят. Будто завороженные.

Не сдержалась Агафья, протиснулась вперед, бросилась к кузнецу:

— Самошенька! Ненаглядный ты мой!..

Помрачнел Самошка, хочет отстранить женку — и не может, У самого затуманились и покраснели глаза. Утер украдкой.

— Погоди малость, дай сказ окончить… Слышь, погоди…

— Пускай доскажет, — уговаривают Агафью люди. — Уж больно за душу берет.

Отошла покорно Агафья, закрыла лицо платком, только плечи от рыданий вздрагивают.

Морщится Самошка, шмыгает носом. И уж такая обида взяла его за судьбу свою горемычную, что голос стоном прорвался, зазвенел высоко и громко. О князьях полоцких заговорил он — о первых зачинщиках всех раздоров:

— Верно сказываешь, книгочей. Наши головы в крамолах ложатся, — пробасил вдруг гневно могучий смерд.

— Не мешай, дай дослушать…

— Чего не мешай! Поди, у самого в животе тошно.

Вокруг зашумели, заволновались.

— Доколе горе мыкать?!

— Тиун княжий едет! — тревожно выкрикнул кто-то.

— Прячь, — кивнул смерд Самошке на книгу.

Кузнец сунул книгу за пазуху.

Толпа быстро поредела.

Тиун, румяный, в красном кафтане, раздвигал конем людей.

— Откуда народ? По какому случаю?

— Старик женку продает, — весело ответил смерд. — Да никто не зарится — уж больно хлипкая.

Свистнула плеть, вспыхнула на щеке смерда багровая полоса.

— За что?

— Мало? — спросил тиун, но смерд уже нырнул под брюхо лошади, исчез в шумной и пестрой базарной толпе.

Агафья схватила Самошку за руку и увлекла за собой.

Они шли по торжищу — маленький растрепанный кузнец и дородная женка. Ни о чем не спрашивала его Агафья. Боль и радость боролись в добром бабьем сердце.